​​Новый подкаст «Полки»! XX век был веком антиутопии: писатели придумывали варианты будущего, один страшнее другого, нередко их прогнозы сбывались. Почему антиутопии так притягивают нас? Помогают ли они понять мир, в котором мы живем? Что удалось угадать их авторам? Не оказались ли мы сегодня внутри сбывшейся антиутопии, сами того не заметив? «Будущее, которое мы заслужили»: слушайте новый выпуск в Apple Music, ВК, SoundCloud и YouTube

Хроники культурной войны: студенты требуют выгнать из университета искусств Филадельфии (где она преподаёт последние 30 лет) Камиллу Палья - за неуважение к трансгендерам (она сама определяет себя как трансгендер, но есть нюансы) и жертвам сексуального насилия (в каком то интервью на ютьюбе она заявила, что не очень то доверяет девушкам, которые вдруг осознали, что, например, год назад пережили assault). Рядом с людьми, исповедующими такие взгляды, - говорят активисты, - студенты не могут чувствовать себя в безопасности, и то, что в одном с ними здании читает лекции Камилла Палья (!!!) - это совершенно для них оскорбительно https://www.theatlantic.com/ideas/archive/2019/05/camille-paglia-uarts-left-deplatform/587125/

МАРК ФИШЕР И ДУХИ УТРАЧЕННОГО ВРЕМЕНИ

Середина 2000-х: круг авторов, близких к музыкальному отделу «Афиши», внимательно изучает англоязычный блог k-punk, извлекая оттуда, например, социокультурную подоплёку первых альбомов Burial или термин «хонтология» во всех его многообразных проявлениях. Конец 2010-х: автор блога Марк Фишер на глазах превращается в значительную философскую величину; автора из тех, что (пользуясь выносом с обложки «Афиши» того же периода) «объясняют мир»; вот только прокомментировать битву за Винтерфелл с лаканианских позиций или выйти на дебаты с Джорданом Питерсоном ему не суждено — Фишер покончил с собой два года назад, ему было 48 лет. Основополагающая работа Фишера «Капиталистический реализм», давно переведенная на русский, не была здесь особенно замечена; но Россия постепенно возвращает долги — наследие Фишера стало темой номера в журнале «Неприкосновенный запас», с биографическим введением Оуэна Хэзерли и эссе Ильи Будрайтскиса, раздающим по ходу увесистые щелчки столичным благим намерениям последних лет — от урбанистических малых дел до бума благотворительности. Тем временем на родине героя вышло более-менее полное собрание постов Фишера из того самого блога k-punk (книжка потолще Слезкина, но когда-нибудь будет прочитана и она), и вот только что появилось основополагающее эссе о Фишере в London Review of Books авторства Дженни Тернер; к нему и привяжемся.

Фишер — публичный интеллектуал эпохи, которая (как сформулировано в манифесте близкого ему издательства Zero Books) уничтожила понятие публичного и фигуру интеллектуала: он не пасёт народы, не высказывается по актуальным темам и не выступает «моральным ориентиром»; он преподавал в университете, но оставался равнодушен к академической карьере, главным хранилищем его трудов стал эккаунт на платформе blogpost с аналитикой разнообразных поп-культурных явлений. При этом Фишер ничуть не похож на критика-постмодерниста, применяющего свой веселый инструментарий к каждому новому тренду из твиттера; у него есть круг постоянных героев и тем — Баллард, Кроненберг, лейбл Ghost Box — и болезненно-напряжённая мысль, за которой он следует. В самом общем виде, это мысль о современности, эпохе «позднего капитализма», главная характеристика которой, по Фишеру — вовсе не в укреплении авторитарных режимов, или наоборот, радостном освобождении меньшинств, а в базовой безрадостности, серости и отсутствии альтернатив. «Проще представить себе конец света, чем конец капитализма»: западный мир, по Фишеру, застыл в бесконечном стазисе, где нет места фантазии, воображению, возможности помыслить себя чем-то радикально Другим, и поп-культура — самый точный индикатор происходящих в нем изменений (или точнее, воцарившейся в нем неизменности). Ярость и утопические амбиции психоделического рока, эстетические причуды новой волны, политизированная строгость постпанка сменились консюмеристским цинизмом хип хопа, впрочем, даже хип-хоп все чаще — о том, как не очень хорошему человеку плохо, и он сам не поймёт отчего. Эта культура колеблется между ностальгией и дистопией, бесконечным возвращением к идеализированным моделям прошлого и созданием безрадостных вариантов будущего, и где-то посредине — отыгрывание в мирах, позаимствованных из комиксов и фэнтези, разлитой в воздухе депрессии. «Поздний капитализм» заставляет видеть себя как нечто естественное и навсегда установившееся — и не замечать своих прямых психологических последствий: мы привыкли думать о депрессии как о «болезни, которая лечится таблетками», и находить у себя симптомы «выгорания», которые можно снять, «реализовав себя в новом проекте»; меж тем, по Фишеру, это естественные состояния человека сегодня, современность порождает депрессию с той же логической неумолимостью, что огонь — угли. Весь «цивилизованный мир» превратился огромный депрессивный регион, в котором «сегодня тот же день, что был вчера»; он не заканчивается катастрофой и не переходит в новое качество, но уныло влачится; его культура не производит ничего принципиально нового и давно потеряла способность удивлять; самое яркое (или точнее, тусклое) его воплощение — рекомендательные сервисы и алгоритмы, подсказывающие пользователям фильмы и книги, которые «нравятся людям, похожим на вас». Все, что предлагает современность людям, мечтающим о более счастливом и справедливом мире — это рутинные социальные микродействия: можно репостить Сталингулаг, переводить донейшнс в ФБК, записать микстейп и попасть с ним на главную страницу The Flow или поучаствовать в конкурсе на редизайн ближайшего скверика; можно вообще уйти в себя, заняться бесконечным самосовершенствованием и раз и навсегда решить, что «я политикой не интересуюсь»; и это все происходит не потому, что Путин, Бастрыкин и Чайка, а «в социальном лифте сломались кнопки»: по логике Фишера, даже в местах, максимально отдаленных от субкультуры российских коррупционеров и снабженных хорошо работающим социальным лифтом, этот лифт все равно привезёт тебя лишь на другой этаж того же самого железобетонного здания. «Дистопия скуки», в которую погружена современность, убивает любую живую и сложную мысль — и даже способность эту мысль воспринять: «Ask students to read for more than a couple of sentences and many … will protest that they can’t do it. The most frequent complaint teachers hear is that it’s boring … To be bored simply means to be removed from the communicative sensation-stimulus matrix of texting, YouTube and fast food; to be denied, for a moment, the constant flow of sugary gratifica

​​tion on demand. Some students want Nietzsche in the same way that they want a hamburger; they fail to gasp – and the logic of the consumer system encourages this misapprehension – that the indigestibility, the difficulty is Nietzsche». Фишер успевает проехаться и по «войнам за социальную справедливость» — которые, претендуя на структурную социальную критику, на деле ограничиваются цеплянием к «некорректно» употребленным словам; он саркастически наблюдает за тем, как в абсолютизируются в сегодняшних культурных войнах понятия гендера и расы — и совершенно сходит со сцены понимание класса, социального происхождения, накладываемых им стереотипов и ограничений; он ищет утраченные возможности для оптимизма, то в поп-футуризме начала 1980-х с его культом странности и «чужести»,позволяющей выскочить из тех самых классово-расово-гендерных ограничений через бесконечную эстетизацию повседневной жизни, то в утопическом порыве конца 1960-х, где мечта о лучшем мире ненадолго сплавила вместе анархизм, психоделическую утопию, освободительные движения гендерного и расового толка — эту смесь Фишер называет «кислотным коммунизмом», так называется его последняя ненаписанная книга, осталось одно предисловие (почему-то кажется, при всем формальном несходстве, что самым идейно близким к позднему Фишеру текстом на русском было нашумевшее эссе Алексея Васильева о Фредди Меркьюри). Понятно, что на российской почве все это воспринимается с известным скепсисом: Колыма — не просто родина нашего страха, но еще и родина страха помыслить современность в хоть сколько-то утопической перспективе, в отдалении сразу видится котлован; и нет ничего проще, чем свести рассуждения автора о повсеместной депрессии к его собственной медицинской карте, но ей богу, подумать о происходящем вокруг в таких терминах — никак не менее интересно, чем снова и снова, по сто восемьдесят седьмому кругу, обсуждать, русский народ, он за Сталина (и это ужасно) или все-таки за Сталина (и это хорошо).

На «Полке» — новая статья! Валерий Шубинский рассказывает о «Чайке» Антона Чехова — одной из самых революционных пьес в истории театра. Почему драма, в которой всё самое главное происходит за сценой, сначала провалилась, а потом приобрела бешеную популярность? Как Чехов пародирует символистов? При чём тут, собственно, чайка? Ответы по ссылке: https://polka.academy/articles/570

В ленте сошлись юбилей первого альбома Земфиры и гибель Доренко; по обоим поводам вспоминают 99-й, их пик карьеры и момент истины. Харизма — это не только ум, талант и способности; это еще и ощущение, которое сам Доренко в интервью Авену передаёт фразой «я почувствовал воздух под крыльями»; это поток, который сам тебя несет и помимо твоей воли заставляет поступать безошибочно, складывать слова единственно правильным образом, говорить и делать то, о чем все вокруг втайне мечтают, но еще сами этого не поняли. Это ощущение находится за пределами морали и рациональности, и эйфория от этого потока так же сильна, как ощущение пустоты, когда воздух из-под крыльев уходит; рискну предположить, что многие вещи в последующей биографии наших героев объясняются не их дурным характером или беспринципностью, а мучительным желанием снова поймать этот поток, пережить резкое движение вверх. Интересно подумать в той же логике про еще одного российского героя 1999-го, который, поймав восходящие потоки, пережил в этом году небывалый карьерный взлет, а потом, случалось, внезапно начинал идти поперек здравого смысла и даже международного права — возможно, не в последнюю очередь для того, чтобы пережить этот ветер снова.

Сериал «Чернобыль» (первая серия которого оказалась лучше всего, что можно было ожидать) показывает, помимо прочего, разницу между естественной и советской реакцией на Необъяснимое. У нас у всех есть встроенный дозиметр с предельным значением шкалы; мы не можем помыслить ничего, что выходило бы за её пределы. Даже когда у людей на станции на глазах темнеет и облезает кожа, нам кажется, что это внештатная ситуация, и ее можно исправить, открутив нужный вентиль. Это естественно, так человек устроен. Советская же специфика в том, что дозиметр будет заперт в сейфе с особо секретным доступом, потом при первом же включении сгорит, а потом про результаты измерений страшно будет доложить начальству, а обычным людям рассказывать об этом и вовсе незачем, не то что их спасать — потому что «нельзя сеять панику» и «нужно сплотиться перед лицом трудностей». Ты не просто не можешь уложить в голове немыслимое — от тебя его спрятали под грифом «секретно», перерезали провода, заглушили вражеские голоса и оцепили зону поражения. Что-то непонятное полыхает на горизонте, какие красивые цвета — и это чувство, как в кошмарном сне за секунду до пробуждения, реконструировано здесь даже достовернее, чем модели «Жигулей» и оттенки полированной мебели.

​​Новый выпуск подкаста «Полки»! Современные постановки классики часто вызывают возмущение или как минимум непонимание. Почему на сцене все голые и орут, зачем в современных декорациях (или вообще без них), зачем они издеваются над нашим Толстым (Чеховым, Островским, Гоголем)? Существовали ли когда-нибудь правильные, «классические» постановки классики? А когда появились современные? Зачем вообще нынешнему театру Чехов и Толстой? Где границы свободы режиссера, за которыми Чехов уже перестает быть Чеховым? Разбираемся вместе с нашими гостями — артдиректором Центра им.Мейерхольда Еленой Ковальской и программным директором фестиваля «Толстой» Павлом Рудневым. Это первый подкаст из специальной серии «Полка в театре», созданной в партнерстве с театральным фестивалем «Толстой». Слушайте новый выпуск в Apple Podcasts, Яндекс Музыке, ВК, YouTube и SoundCloud

«К финалу второй серии выясняется, что взрыв реактора может привести к катастрофе неслыханных масштабов, чтобы её предотвратить, кому-то нужно жертвовать собой, и люди, работающие в Чернобыле — как раз те, кто способен это сделать: они воспитаны в культуре, в которой такая жертва — во имя чего-то общего и высшего, «ради жизни на земле» — утверждалась как высшая ценность. Этот почти античный героизм с точки зрения гуманистической современности выглядит безрассудно и почти бесчеловечно — но в Чернобыле оказывается абсолютно необходимым, и выступающий перед рабочими станции партфункционер Борис Щербина, который вдруг переходит с языка советского начальника на риторику чуть ли не римского полководца, апеллирует именно к этому чувству.

Советский Союз в «Чернобыле» состоит не только из полированной мебели и барельефов с Лениным, это не просто страна бездарных чиновников — это родина героев, которые приносят себя в жертву, чтобы спасти мир»

Для The New Times - о сериале «Чернобыль»
https://newtimes.ru/articles/detail/180555

Впервые в жизни доехал до Владивостока и собираюсь прочитать тут две лекции

Сегодня 17 мая в 19:30 — «ЗАЧЕМ ЧИТАТЬ РУССКУЮ КЛАССИКУ СЕГОДНЯ?»
Как почувствовать, что тексты из школьной программы — живые, чем классики похожи на нас сегодняшних, отчего у Каренина торчат уши и почему это важно.
Вход свободный, подробности — https://vk.com/event182023975

Воскресенье 19 мая в 15:00 — открытое интервью «СОСТОЯНИЕ МЕДИА В 2019 ГОДУ: КУДА ВСЁ КАТИТСЯ»
Ну, тут все понятно. Кстати, разговор о медиа можно совместить с фестивалем мидий, который проходит во всех окрестных заведениях.
Вход свободный, но нужна регистрация — https://nedalniy-vostok.timepad.ru/event/976722/

Если вы уже во Владивостоке или планируете прибыть в ближайшие дни — заходите.

На «Полке» обновление! Его тема — «Случаи», манифест русского литературного абсурда. Почему герои Хармса вынимают из головы шар и дерутся огурцами, зачем их зовут Пакиным или Ракукиным, есть ли в «Случаях» намеки на Большой террор и откуда взялись анекдоты про Пушкина — обо всем этом в новой статье Льва Оборина: https://polka.academy/articles/571?fbclid=IwAR0OCHkKtZiUarCm6WeOEZTsOG06idz0h6F7QoQ1UQAQDw9_H6LTK2nEAiY

Понравилось в речи Зеленского сравнение со сборной Исландии по футболу — риторически безупречное, хотя по фактам пока не очень убедительное. Кажется ещё, что ВЗ как бы пытается использовать здесь невероятно сильный миф не вполне, скажем так, украинского происхождения. Собрались не пойми кто, голь перекатная, кривые-косые-калеченые — да не согнулись, не сломались, прыгнули выше головы, выстояли и выжили, на зубах, но победили. В этом смысле и фильм Дудя про Колыму, и сериал «Чернобыль», и даже прости господи фильм «Движение вверх» — это про сборную Исландии по футболу. И даже сборная России на последнем ЧМ — гораздо больше про сборную Исландии, чем сама Исландия. И о таком своему народу должен бы, конечно, российский президент рассказывать, но где там.

В четверг 23 мая обсуждаем судьбу гоголевского мифа с Александром Архангельским и Константином Мильчиным в лектории Музея Москвы. Как после смерти Гоголь превращался из обличителя язв крепостничества в мистика и метафизика (и снова в обличителя язв), что в нем заново открыли Розанов и Синявский, почему сегодня он оказался героем хоррор-фильмов, какие гоголевские тайны преследуют нас уже полтора века, и что нам сегодня до этих тайн. Вход свободный, но лучше зарегистрироваться заранее по ссылке https://muzey-moskvy.timepad.ru/event/969376/

Сглазили «Чернобыль»: «тульские шахтёры» в третьей серии — это совсем никуда не годится. В Америке нет стиляг, а в Туле нет ни одной шахты (есть в других городах области, у которых свои названия). Ну и сами типажи, не говоря об их экстравагантном поведении — чистая матрешка водка балалайка; горняки объединения «Тулауголь» были обычными (и неплохо зарабатывающими) советскими людьми и ничем не напоминали этих одичавших гномов. Тоньше надо, товарищи, тоньше.