Итоги года... М-да.

2025-й был... Не лучшим. Но и не худшим. В нём было много неудач, страданий, слёз... Но было и счастье. Маленькое и такое доброе.
Самое главное — я, кажется, нашёл себя. Весь этот год я гнался за идеалом человека, который совершит что-то... "великое?" А в итоге... Сейчас я просто есть. Я — это я.
У меня появились новые интересы, эмоции, чувства... и я этому рад. Появилось много новых людей — хороших людей. Я рад и этому. Мне нравится прогресс в моём творчестве: контент стал круче, качественнее и интереснее. Это здорово!
Я жду Новый год... Но с другой стороны — понимаю, что и он будет полон страданий и всего плохого. Увы, с этим ничего не поделаешь. Нужно просто жить... Если, конечно, вообще удастся выжить. 🔫

С настоящим! И с наступающим... новым горем. Пф... Иронично.
#shitpost

🔠апись № ... какая-то. Сотрясается страница от кашля, и я не могу разобрать цифру. Неважно. Пусть будет просто запись. Сумерки.

Снова этот проклятый, чахоточный кашель — он вырывается из глубины, будто хочет вывернуть наизнанку мои легкие, мою душу. Я сжимаюсь в темноте ниши, чувствуя, как все нутро содрогается в такт этим конвульсиям. Во рту привкус железа и пыли. Иногда мне кажется, что в моих жилах стынет не кровь, а ржавая, стоячая вода этого проклятого края. Но какая, в сущности, разница? И кровь, и вода текут лишь по назначенным путям, чтобы в конце концов бесследно впитаться в землю или пролиться на песок. Как и все, что я делаю.
Сегодня был "удачный" день. Если так можно говорить. Семь подтвержденных ликвидаций. Семь. Я произношу это слово шепотом, и оно звучит сухо, безжизненно, как цифра в бухгалтерской ведомости. Не семь судеб, не семь историй — семь актов абсолютной, почти математической чистоты. Каждый выстрел — это уравнение: расстояние, поправка на ветер, влажность, легчайшее движение пальца на спуске… и тишина, следующая за решением. А потом — этот звук. Он доносится не сразу, с опозданием. Не грохот и не звон. Тихий, влажный хлопок, будто на другом конце света лопнул мыльный пузырь. Именно так, я думаю, и лопается жизнь. Один тихий щелчок — и все кончено.
Они там, внизу, в своем окопном аду, наверное, думают, что я — призрак. Невидимая кара, сходящая с небес. Они ошибаются. Призракам не ведомо это леденящее чувство пустоты в животе, которое накатывает сразу после выстрела. Пустоты, которую ничем не заполнить. Призраки не таскают с собой в гниющую воронку потрепанный блокнот, который до сих пор пахнет… домом. Домом, которого у меня не было и нет. Запах бумаги и едких чернил — мой единственный якорь в этом бесконечном кровавом мареве. Я открываю его иногда в промежутках между "заказами", прижимаю к лицу, вдыхаю глубоко — и на миг, на один короткий миг, перед глазами не кровавые клочья и дым, а солнечный луч на деревянном полу пустой комнаты, и далекий, чей-то смех… чей? Может быть, мой собственный, из какой-то другой жизни? Вряд ли.
Инженер, тот, что настраивает мою винтовку, хлопает меня по плечу, говорит о "даре". Хирургическая точность, говорит он, железное хладнокровие. Старый доктор, наш штабной психопат, лишь хрипит себе под нос что-то о "прекрасной, редкой изоляции нервной системы". Они не понимают. Никто не понимает. Это не дар. Это самое настоящее, точечное проклятие. Видеть мир только через линзу прицела — значит видеть его лишенным цвета, запаха, тепла, шума. Только тактика. Только силуэт, крестовина, поправки. Ты перестаешь быть человеком. Ты становишься функцией. Деталью отлаженного, скрипящего механизма, который без устали, день за днем, перемалывает чужие жизни, лишь чтобы продлить агонию этой бессмысленной, всепоглощающей войны.
А потом приходит тишина. Вот она — самая страшная часть дня. Когда эхо последнего выстрела растворяется в сумерках, и в ушах начинает звенеть от этой оглушающей, мертвой тишины. Тогда они приходят. Все семеро. Не призраками, не видениями — нет. Они просто… присутствуют. Молча. Они приносят с собой то самое выражение — выражение легкого, мгновенного удивления, которое я успеваю увидеть в последнюю долю секунды через окуляр. Они не обвиняют, не кричат. Они просто сидят со мной в этой сырой, гниющей яме, в моей "берлоге", и смотрят. Смотрят, как я дрожащими руками, пачкая страницы землей, пишу эту чепуху. Пишу, чтобы не сойти с ума. Пишу, чтобы доказать себе, что я еще что-то чувствую. Мы все вместе пишем этот бред.
Завтра будет новый день. Новые координаты. Новые силуэты в сетке прицела. Новые цифры для холодного отчета. И снова этот сладковато-горький запах сгоревшего пороха смешается в воздухе с едким запахом чернил. Может быть, это и есть мой истинный запах? Запах одинокого палача, который так смертельно боится забыть, что значит — быть живым, что вынужден коллекционировать чужие смерти. Как уродливые, окровавленные свидетельства своего собственного, еще не до конца угасшего существования.
Кончаются чернила. Кончается бумага.

И, кажется, что гораздо страшнее — кончается рассудок, медленно и верно, как песок в песочных часах. Но патронов еще много. Полная пустошь. Зарядов хватит. Работа есть работа. Ее нужно закончить. Или она закончит меня.
❌❌❌❌❌отрывок из "Исповедь нераскаявшегося"

Представленный отрывок — часть произведения "Исповедь нераскаявшегося". Его автор — Мэйсон Канеса (именно так я, согласно своим хедканонам, назвал снайпера из команды BLU👋). Мэйсон всегда увлекался писательством, оставив после себя немало рукописей. Хотя большая часть его сочинений была бессвязной, "Исповедь" стала той самой ключевой идеей, которая пришла к нему за годы работы наёмником. Формально это монолог некоего военного снайпера, втайне мечтавшего о литературе, однако любой сразу понимает: под этой маской Канеса исповедуется сам. Произведение представлено будто личный дневник, в котором главный герой делится своими мыслями. По мнению Мэйсона, это и есть главная изюминка.

HAH... MERRY CHRISTMAS...? ❤️

М-да, запоздалый арт на Новый год, который я дорисовал только сейчас. Смешно однако получается, рисовать такое в... религиозный праздник, но.. отложим это, хорошо? I fucked.

❌С праздником!
+ ТАМ СНАЧАЛА ОШИБКА БЫЛА, ОКАЗЫВАЕТСЯ, ХЕ-ХЕ. Я её даже не заметил и чёт уверен был, что всё правильно!
Но я исправил, так что кайф. 🔫

Моя аушечка дорогая!

Момент, когда Люсьен спалил этих двух наших неопытных голубков за самым что ни на есть... интимным изучением анатомии. 🔫
Кхе-кхе. Ну, знаете, грех такое обойти стороной:

Воздух в спальне Джереми был густым, как патока, и пропитанным запахом дорогого дерева, воска для паркета и их общей, липкой тайной. За окном бушевала гроза, и вспышки молний выхватывали из мрака знакомые очертания: резной шкаф из красного дерева, груды роскошно переплетённых книг, творческий беспорядок на антикварном столе, который так бесил его отца. А в центре — узкую, но безумно мягкую кровать с мятым шёлковым бельём и двух мужчин, сплетённых в объятии, перешедшем в нечто грубое, властное и абсолютно физиологичное.
Молния. Гром. И в следующей вспышке — чёткая тень в дверном проёме. Но они её не видели.
Они были слишком поглощены друг другом. Джереми — эта смазливая, богатая сучка в шелковом халате, который теперь валялся на полу, — лежал на спине, запрокинув голову. Его ухоженные волосы были влажными от пота и липли ко лбу и вискам. Его рот, обычно поджатый в тонкую, высокомерную линию, сейчас был безвольно открыт, слюна тонкой нитью блестела в уголке. Из него вырывались не молитвы, а пошлые, захлёбывающиеся стоны, похожие на всхлипы. Его ухоженные руки не просто впились в простыни — они рвали шёлк, его ногти, подпиленные у мастера, царапали ткань. Он был отдан не душой, а телом — этим выхоленным, пахнущим дорогим кремом телом богатого сынишки, которое сейчас было просто инструментом для получения дикого, животного удовольствия.
А над ним был Мик. Не мужчина — голодный, жадный, уличный волк, который наконец-то добрался до желанной, жирной добычи. Его тело, гибкое и жилистое, покрытое шрамами и ссадинами, двигалось не с нежностью, а с хищной, целеустремлённой яростью. Каждый жёсткий, глубокий толчок был заявкой на территорию, актом грубого обладания. Он прижимал Джереми к матрасу, как будто пытался вбить его в него, заставить эту дорогую перину запомнить его запах, его пот, его силу. Его рука, шершавая и сильная, сжимала тощее бедро Джереми так, что на бледной, почти фарфоровой коже проступали синяки. Другая рука была засунута под поясницу "суки", приподнимая его, открывая ещё больше, позволяя входить глубже, заставляя Джереми визжать.
— Заткнись, — прошипел Мик, его губы, обветренные и грубые, скользнули по мочке уха Джереми. Он вдохнул запах дорогих духов, смешанный с потом и грехом. — Заткнись, богатый мальчик. А то твои родители услышат, как их сыночка трахают, как последнюю шлюху.
Но Джереми не мог. Его тело извивалось, и его нетронутое ранее место жгло от трения и растяжения, но каждое движение Мика внутри него било прямо в простату, рассылая по жилам жидкий огонь. Он обвил ногами узкие бёдра Мика, его пятки упёрлись в ягодицы старшего, подстёгивая его, требуя ещё.
— Давай же… сильнее, — выдохнул он, и это прозвучало не как просьба, а как приказ избалованного щенка, который вдруг обнаружил вкус к грязи. — Кончи в меня… Кончи, я сказал!
Этот тон, этот намёк на власть свел Мика с ума. Он ответил не словом, а действием — резко вытащил почти до конца и с такой силой вогнал обратно, что Джереми взвыл. Ритм стал беспорядочным, животным. Мик рычал, кусая его за шею, за плечо, оставляя свои метки на этом идеальном теле. Он чувствовал, как напрягается изнеженное тело под ним, как сжимается его собственная упругая плоть внутри. И когда Джереми, с тихим, надрывным воплем, обдал их животы горячей струёй семя , Мик позволил себе сорваться.
Он вогнал себя в него в последний раз, до упора, и выпустил всё наружу — всю свою злость, зависть, голод и дикое обожание. Глухой, хриплый стон вырвался из его груди, когда он заполнял его, метя, как зверь. Они замерли, сплетённые в конвульсиях оргазма, в луже пота, спермы и роскошного парфюма, который уже никогда не будет прежним.
Именно в этот миг, когда слух возвращался, и они слышали только тяжёлое дыхание и дождь, вспыхнул свет.
Яркий, режущий, беспощадный свет хрустальной люстры, освещавший всю похабную картину во всех её сокрушительных подробностях.

Мхм... доброй ночи.

У меня случился очередной приступ. Выгорания? Это ужасное состояние — такое ужасное, что я не могу найти себе места.
Сегодня снова пришлось признать, что пара других авторов рисует лучше меня. И от этого я медленно, но верно иду ко дну.
Я ненавижу сравнивать, но чаще всего меня будто принуждают к этому.
Мне хочется удалить канал нахуй. Ладно... хотя бы почистить. Хотя бы немного.
Хотя это вряд ли что-то спасёт. Я уже вообще ничего не хочу, мэ. Просто снова потерял смысл. 🌟

Мх... Заранее хочу извиниться за то, если я вдруг сделаю что-то не то. Мне жаль. Я просто.. И устал и нет... Все так запутано, ай. Короче просто извините.

https://telegra.ph/Speeding-bullet-REDRED-01-10
И вам всем спокойной ночи, дорогие! Пусть вам снятся только приятные сны. 🔫✨

Последнее, что он сказал перед смертью, было: "🔤 всегда буду любить тебя".

🔠апись №6. Свет луны такой яркий, что мешает спать. Или дело не в луне.

Что-то странное творится. Со мной. Внутри. Это не похоже на ранение — нет ни боли, ни жара, только… тихая паника. Как перед выстрелом по движущейся цели на предельной дистанции. Та же сухость во рту, та же странная пустота в животе. Но цели нет. Есть только он.
Дело не в том, что он красив. Я видел красивых. Они мелькали в прицеле, в видоискателе бинокля — ухоженные дамы офицеров, смеющиеся медсестры, молодые солдаты. Мишени или фон. Не более. А этот… он улыбался сегодня, подавая мне свою банку дрянного напитка, что они называют "напитком силы". Улыбка была кривая, отчего-то стеснительная, уголок рта дёрнулся, и он сразу прикрыл лицо рукой. И я… я не смог отвести глаз. Я застыл, как новобранец под первым обстрелом. Смотрел на эту трещину в его запылённой щеке, на то, как ресницы отбрасывают тень. Целых три секунды. Целую вечность. Mimpi buruk!
Я, чьи руки знают только вес приклада и холод стали, я, чьи мысли годами были лишь калькуляцией траекторий, я теперь ловлю себя на том, что вычисляю… когда он будет дежурить у своей базы. Вычисляю, как солнце ляжет на его волосы в это время суток. Это безумие. О чём я думаю?
Что это — снайперский инстинкт? Новый вид наблюдения? Но зачем? Он не цель. Хотя... его нужно устранять? Но кажется, будто его присутствие не угрожает моей позиции. Напротив. Когда он рядом, эта проклятая воронка, моя "берлога", кажется… не такой сырой. Звук его шагов по щебню не вызывает желания схватиться за винтовку, а заставляет… затаить дыхание. Слушать.
Я задаю себе вопрос, и он звучит в голове громче любого приказа: могу ли я? Вообще. Может ли эта штука, эта функция по имени "я", этот механизм для тихого убийства — может ли он чувствовать это? Любовь. Я осмеливаюсь произнести это слово шёпотом, и оно висит в воздухе, чуждое и нелепое, как трофейный флаг на вражеской земле. Что я могу ему дать? Рассказы о тихом хлопке, лопающем жизнь? Аромат пороха и глины вместо духов? Молчаливые вечера в компании моих семерых немых свидетелей? Моё прикосновение отмерено с математической точностью для одного действия — плавного спуска крючка. Оно не знает, как быть нежным. Мои глаза привыкли сужать мир до перекрестия прицела. Они разучились видеть просто человека. Просто молодого человека.
Иногда, в редкие секунды слабости, мне кажется, что это может быть спасением. Последним патроном, который я не выпустил в кого-то, а приберёг для себя. Чтобы выстрелить в оковы этого проклятия и вырваться на воздух. Услышать не хлопок смерти, а смех. Не его, а наш. Но это же иллюзия, мираж в пустыне. Солдат, особенно такой, как я, не имеет права на мираж. Он отвлекает. Он убивает.
Может ли машина любить? Может ли призрак тосковать по теплу? Я не знаю. Я знаю только, что завтра на рассвете я снова буду на позиции. Мой палец ляжет на холодную сталь. Ветер будет дуть в лицо. И где-то внизу, в серой долине, будет двигаться цель. А я буду смотреть в прицел, и вместо чёткого силуэта буду видеть смутный образ кривой, стеснительной улыбки, спрятанной за ладонью. Это опасно. Это смертельно опасно. Untuk kita berdua.
Но чернила текут по бумаге, и я не могу вычеркнуть эту мысль. Она здесь. Как и он. Неприцельная, неучтённая, живая.

Mimpi buruk. — кошмар. (индонезийский)
Untuk kita berdua. — для нас двоих. (индонезийский)

🔤nfortunately, death can never be overcome.
❌❌(кликабельно)