Октябрь, 1976.
Утро началось с урока зельеварения. Слизерин против Гриффиндора, как обычно. Я отмерил сушеную мандрагору с той точностью, которую одобрил бы любой циферблат,краем глаза наблюдая,как ученики носятся от одного места к другому,ища ингредиенты. Забавно.
После обеда — полет над озером. Это единственное время, когда струна внутри меня немного ослабевает. Холодный воздух бьет в лицо, метла послушна малейшему движению запястья, внизу — только темная, неподвижная гладь и отражение облаков. Красота в ней есть — суровая, безличная. Никаких глупых улюлюканий, никаких командных кличей. Просто скорость, тишина и контроль. Полный контроль.
За ужином в Большом зале Крауч уселся рядом. Он говорил о Пожирателях. Тихо, конечно, почти без движения губ. Его глаза горели тем особым огнем, который я стал замечать всё чаще. Он говорил о силе, о порядке, о том, чтобы положить конец нынешнему… беспорядку. Его слова были как отголоски мыслей, что уже крутились у меня в голове, но были облечены в более уверенные, острые формулировки. Мы, чистые, — опора этого мира. Мы должны сохранить наше наследие, защитить его от тех, кто размывает и профанирует всё, к чему прикасается. Когда он говорил, я ловил на себе взгляды некоторых старшеклассников. Взгляды уважительные, оценивающие. Я — Блэк. Не то что тот, выбросивший своё имя на помойку. Со мной считаются. Это придает вес.
Но потом, уже в спальне, глядя на зеленоватый свет за окном и тени проплывающих рыб, это чувство вернулось. Ожидание. Как будто я стою на краю огромной, темной двери, за которой слышен ропот. Крауч и другие уже переступили порог. Сириус, дурак, танцует под солнцем на другом конце поляны, специально закрывая глаза на надвигающуюся ночь. А я… я всё взвешиваю. Каждый шаг должен быть безупречным. Каждое решение — окончательным. Здесь, в Хогвартсе, всё еще есть условности, расписание, домашние задания. Это словно последняя репетиция, последняя проверка перед тем, как начинается настоящая пьеса.
Я открываю учебник по защите от темных искусств. Завтра контрольная. Мои записи безукоризненны. Всё должно быть безукоризненно. Всегда.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
1
захотелось создать папку со своими любимыми дневниками,за которыми я слежу.💍
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
2
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
uses all bearingd
I
eel their bltouhese things into position,All th
ese things we'll Ra
head – stPlease open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
1
дорогие читатели и коннекты,к сожалению, мы с джеймсом вынуждены разорвать ветку.
джеймс все так же остается моим коннектом,но уже не как пара.
хорошего вечера.
джеймс все так же остается моим коннектом,но уже не как пара.
хорошего вечера.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
22
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
хочу завтра еще одну переписку заебашить.
отзовитесь в коммах.
отзовитесь в коммах.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
𝐁𝐋𝐀𝐂𝐊 𝐃𝐀𝐇𝐋𝐈𝐀.ᵃʳˡᵉᵏⁱⁿ·
Возможны недочёты и отклонения от канона.Читайте на свой страх и риск.
Регулус Блэк никогда не говорил об этом. Ни с кем. Это воспоминание было замуровано в самой глубине его существа, как драгоценность в толще гранита — недоступная, но придававшая тайную прочность всей его надтреснутой душе.
Был конец лета. Ему только исполнилось десять. Город задыхался от августовской жары, даже древние охлаждающие чары на стенах едва справлялись. В воздухе висело предчувствие осени и, хотя он тогда этого ещё не осознавал, предчувствие чего-то другого: неумолимого сползания к тому, что семья назовёт «его долгом».
Но в тот день долг молчал.
Очередной конфликт,скандал. Мать не выходила из своих покоев, отец молчал, как гробница. Кричер ходил на цыпочках, а портреты предков шептались в траурных рамках. Регулус же оказался в странной, пугающей пустоте. Он был теперь единственным сыном, наследником, центром вселенной, которая внезапно обратилась к нему одной своей стороной — тяжёлой, давящей, ожидающей.
И тогда отец, обычно недоступный, как вершина ледяной горы, неожиданно вошёл в библиотеку, где Регулус бесцельно листал фолиант по чистокровным генеалогиям.
— Пойдём, — коротко бросил Орион Блэк. Не «тебе стоит прочесть это» и не «мать желает тебя видеть». Просто: «Пойдём».
Они спустились в самое сердце дома — в застеклённую оранжерею, где среди экзотических, чуть увядающих от жары растений, жил белый павлин. Альбинос. Гордость семьи Блэк на протяжении столетий. Птица была почти легендарной, упоминавшейся в летописях. Её предков держали ещё при дворе Мерлина, как гласило семейное предание. Птицу никогда не выпускали из её позолоченной клетки размером с комнату.
Отец молча откинул массивную защёлку,дверца открылась.
— Он никогда не летал на свободе, — сказал Орион, и в его голосе Регулус уловил незнакомую, почти чужую ноту. Нежность? Сожаление? — Его крылья существуют лишь для красоты,это неправильно.
Отец сделал едва уловимый взмах палочкой. И невидимые силы бережно вынесли ослепительно-белую птицу из клетки, подняв её в воздух под стеклянный купол оранжереи. Павлин на мгновение замер, дезориентированный. Потом распустил свой фантастический шлейф. Лунный свет, пробивавшийся сквозь стекло, заиграл в перьях, превратив их в живую жемчужную россыпь. И тогда птица взлетела.
Не просто взмахнула крыльями — она взмыла. Она описала круг под потолком, и её перья зашуршали, как шёлк древнейших мантий. Регулус замер, задрав голову. Он забыл о должном поведении, о позоре Сириуса, о тяжести короны наследника. Он просто смотрел. Это было самое прекрасное, что он когда-либо видел.
Отец молчал. Потом, не глядя на сына, тихо проговорил:
— Красота должна иногда вспоминать, что у неё есть крылья. И что клетка, даже золотая, — всё равно клетка.
Они простояли так, может быть, десять минут, может, целую вечность, наблюдая, как призрачно-белое существо парит под стеклянным небом. В тишине не было ни упрёков, ни поучений, ни генеалогий. Было только это — редкий, прекрасный полёт в ограниченном пространстве. Красота, на мгновение познавшая свободу, но добровольно возвращающаяся в свою позолоченную тюрьму, потому что иного дома у неё нет.
Наконец павлин, словно устав, плавно опустился на мраморный фонтанчик в центре оранжереи. Отец бережно вернул его в клетку и защёлкнул дверцу. Золотой запор щёлкнул с тихим, окончательным звуком.
— Запомни этот полёт, Регулус, — сказал Орион, и его голос вновь стал привычно сухим и бесстрастным. — Не всякая красота рождена для открытого неба.
Он вышел, оставив Регулуса одного.
Мальчик ещё долго стоял перед клеткой, глядя на гордую птицу, которая вновь уставилась в пространство нефризовыми глазами. Он не понимал тогда всего. Не понимал, что этот странный, молчаливый урок от отца был попыткой сказать что-то важное. Предупреждением? Оправданием? Признанием в бессилии?
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
𝐁𝐋𝐀𝐂𝐊 𝐃𝐀𝐇𝐋𝐈𝐀.ᵃʳˡᵉᵏⁱⁿ·
Но он запомнил. Запомнил до дрожи в коленях, до щемящего чувства в груди. Запомнил белизну перьев в полумраке, шелест крыльев и выражение лица отца — не сурового патриарха, а просто человека, показавшего сыну что-то хрупкое и прекрасное перед тем, как мир должен был стать чёрно-белым и жестоким.
⭐️ ⭐️ ⭐️ ⭐️ ⭐️ ⭐️ ⭐️ ⭐️
#POST
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
блядь,в пизду ваш типограф,я нихуя в нем не разобрался,у меня все слетело.