🦴– Remember thy fall, for the dust remembereth all things.
– Помни падение своё, ибо прах помнит всё.

🚬– Thou hast built thy dwelling upon the bones of the righteous, and their silence crieth against thee.
– Ты построил жилище своё на костях праведных, и их молчание вопиет против тебя.

🦴– Thy hands are defiled with thy deeds, and thy tongue speaketh vain mercy.
– Руки твои осквернены делами, а язык твой говорит пустую милость.

🚬 – The light departeth from thee, and darkness followeth, as the grave followeth the dying.
– Свет уходит от тебя, и тьма следует за тобою, как могила следует за умирающим.

🦴– Thy heart is weary, and thy memory falleth away, as a river leaveth stones upon the shore.
– Сердце твоё томится, и память твоя отступает, как река оставляет камни на берегу.

🚬– Yet still thou walkest, bearing the name thou hast forgotten; and the earth trembleth beneath thy feet.
– Но всё же ты идёшь, неся имя, которое забыл; и земля под ногами твоими трепещет.

🦴– Thy evil is not hidden, and thy sin is manifest, as rust upon a mirror.
– Ибо зло твоё не скрыто, и грех твой виден, как ржавчина на зеркале.

🚬– Walk cautiously, young sinner, for the night is long, and the voice of conscience followeth like a phantom behind thee.
– Ступай осторожно, грешник молодой, ибо ночь долга, и голос совести следует за тобою, как призрак.

– Да это не просто злость однокурсника, – пробормотал юноша. Он откинулся на спину. Его руки, грубые от работы, перепачканы не чернилами, а глиной и ржавчиной. Ведь он весь день разбирал завал у церкви, мельком взглянув на масштаб внутренностей. Приняв решение не вмешиваться, он находился снаружи.

Его мысли не были мыслями сумасшедшего. Он был расчетлив. Раскопки в глубинах собственной души; боль от ремня воспитательницы стала мотивацией для повторного прочтения иностранных больших книг, написанных о Магии. Детский страх темноты в чулане приюта превратился в мороз по коже, коим он научился управлять по щелчку – просто вспомнив ту самую тьму всеми её оттенками, и то, как он выбирался.

Он собирал страхи, будто гербарий, аккуратно укладывая меж строк своих мыслей дневника. Они были его деньгами, его орудием, его доводом: все они, эти везунчики, сытые да обласканные, сделаны из одного – из страха, боли. Он же другой. Он видел ниточки, дёргая за которые, можно заставить плясать любую марионетку, в том числе опытных к легилименции.
Она никак не могла уснуть. Фразы из дневника крутились в голове, складываясь в узор, и ей не нравился этот элемент в дневнике. Боль и страдания превратились в долгосрочные кошмары, а позже в страх и быть за внешней оболочкой сна.

Дневник лежал там, где они остановились – на начале записей о первых обрядах. Девушка не сдержалась.

– Я трогал разорванные губы, долго смаковал эту тягучую жижу…