Благодарен ANSPressCom за продолжение перевода и публикации контента ТГ канала «Вид из Центрального парка Баку» на азербайджанском языке.

@CPBView

https://anspress.com/ne-ucun-sulh-sazishine-hemishekinden-daha-cox-ehtiyacimiz-var

Между Россией и Ираном: «Средний коридор» как источник стратегической стабильности на Южном Кавказе

Мы настолько часто повторяли, что «Азербайджан находится в самом сердце одного из самых нестабильных геополитических регионов мира», что со временем перестали по-настоящему осмысливать, насколько серьёзно и опасно это утверждение. Южный Кавказ стал стратегическим коридором Евразии — между Россией на севере и Ираном на юге, двумя странами, которые в настоящее время вовлечены в высокорисковые войны.

Повторим ещё раз: Южный Кавказ окружён конфликтами, соперничеством великих держав и нарастающей неопределённостью. И нет другой страны в мире, которая одновременно граничила бы с обеими этими воюющими державами — кроме Азербайджана.

Такое уникальное геополитическое положение подвергает Азербайджан не только риску приграничной напряжённости, но и воздействию более широких последствий этих конфликтов.

Гипотетически, если Россия победит в Украине, её политический курс и отношение к региону изменятся радикально. Воодушевлённая военным успехом и менее ограниченная международным давлением, Москва может решительно вернуться на Южный Кавказ и попытаться восстановить утраченные рычаги влияния. Если же Россия проиграет, то возникший в результате вакуум власти будет не менее опасен: дестабилизация даже только в одном Северо-Кавказском регионе способна породить серьёзные угрозы.

Иран представляет параллельный риск. Если Тегеран укрепится в результате конфронтации с Израилем и, в перспективе, обзаведётся ядерным оружием, он может предпринять дополнительные шаги для усиления своего стратегического присутствия на Южном Кавказе. Если же Иран ослабнет или рухнет, Азербайджан столкнётся с хаосом на южных границах: возможным массовым притоком этнических азербайджанцев из Ирана, транснациональными угрозами в неуправляемых пограничных зонах и общей дестабилизацией региона.

Как раньше, уже не будет — в этом можно быть уверенным.

Турецко-азербайджанский альянс, являющийся краеугольным камнем оборонной и внешнеполитической стратегии Азербайджана, может нуждаться в дополнительных ресурсах для противодействия масштабным и комплексным угрозам со стороны двух крупных, потенциально ядерных государств с долгосрочными региональными амбициями.

В этой связи оптимальные стратегические решения могут быть реализованы по трём направлениям:
(i) развитие проекта «Среднего коридора»,
(ii) углубление региональной интеграции на Южном Кавказе,
(iii) формирование устойчивой оси сотрудничества Анкара–Вашингтон–Брюссель–Баку.

Средний коридор предлагает эффективную платформу для интеграции Азербайджана в цепочки сотрудничества с Европейским Союзом, Китаем и Пакистаном (включая, конечно, страны Центральной Азии). При этом Пакистан — учитывая его тесные отношения с Азербайджаном — заслуживает особого внимания как стратегический партнёр. (Ранее мы писали об этом здесь.)

Региональная интеграция Южного Кавказа — это не только объединение усилий, но и инструмент устранения взаимных стратегических подозрений. Примером может служить использование российской военной инфраструктуры в Армении во время российско-грузинской войны 2008 года — фактор, который вызывает новые опасения и требует серьёзного переосмысления в условиях меняющейся архитектуры региональной безопасности (про это дополнительно тут).

Обобщая: географическое расположение Азербайджана (и всего Южного Кавказа) между двумя воюющими державами, каждая из которых способна либо впасть в хаос, либо навязать новые формы давления, делает эту ситуацию исключительной. Турецко-азербайджанский союз остаётся важным, но должен быть дополнен более прочными стратегическими связями между Анкарой, Брюсселем и Вашингтоном.

Одновременно — прочный мир на Южном Кавказе, углублённое партнёрство с ЕС и Китаем, а также подлинная региональная интеграция — представляют собой единственный устойчивый путь вперёд. С реализацией этих стратегий у Южного Кавказа появляется шанс превратить унаследованную нестабильность в источник устойчивого развития и безопасности.

@CPBView

Мы становимся свидетелями рождения нового геополитического пространства — Среднего региона. Хаос в граничащих с ним центрах силы подталкивает эти страны и их представителей к более интенсивному и масштабному сотрудничеству, что ещё больше ускоряет процесс формирования этого региона. Многое будет зависеть от того, как будут выстраиваться и развиваться отношения между этими странами — особенно между Грузией, Азербайджаном, Арменией, Турцией и Грецией (порядок приблизительно соответствует расположению представителей на фото).

@CPBView

Удар по Ирану: «Момент пробуждения» для военной силы США?

Недавний военный удар США по территории Ирана можно считать поворотным моментом в американской военной политике после 2003 года. На протяжении более двух десятилетий операции США в основном были направлены против негосударственных акторов — террористических групп и прокси-формирований. Даже резонансные операции, такие как ликвидация Касема Сулеймани в 2020 году, проходили не на территории Ирана, а в Ираке. Аналогично, авиаудары в Сирии, Ливии, Йемене и Пакистане, хотя и затрагивали суверенные государства, либо обосновывались как контртеррористические меры, либо проводились на территории третьих стран, предоставлявших убежище негосударственным угрозам. Общая логика была очевидна: США избегали прямых ударов по территории cуверенных государств.

Удар по Ирану в 2025 году нарушил этот устойчивый принцип. Впервые со времён военной операции против Ирака в 2003 году Соединённые Штаты нанесли прямой военный удар по суверенной территории государств-оппонентов — не через прокси, не с участием региональных союзников и не в спорных зонах. Таким образом, произошёл стратегический сдвиг: от управления угрозами через точечные удары к открытому противостоянию с государством-противником на его собственной территории.

Этот сдвиг перекликается с более широкой исторической моделью, наблюдавшейся после войны во Вьетнаме. После вывода американских войск в 1975 году США на долгое время перешли к политике военного сдерживания — эпохе, ознаменованной так называемым «вьетнамским синдромом». Тогда применение силы ограничивалось небольшими или символическими акциями, такими как вторжение в Гренаду в 1983 году или авиаудары по Ливии в 1986-м. Только в начале 1990-х годов, с началом войны в Персидском заливе, США вновь продемонстрировали способность к масштабному применению силы против суверенного государства. А затем последовал целый ряд других операций.

Период после Ирака 2003 года также был отмечен сдвигом к косвенному вмешательству с использованием дронов, спецопераций и прокси-моделей. Последний удар по Ирану может свидетельствовать о новой точке перелома. Подобно тому, как война в Персидском заливе положила конец поствьетнамской осторожности, этот удар может ознаменовать завершение сдержанной линии США, выстроенной после глобальной войны с терроризмом.

Тем не менее, нельзя с уверенностью утверждать, является ли это началом новой стратегической линии или разовой акцией. Удар был нанесён по распоряжению администрации Дональда Трампа, и пока неясно, будут ли будущие президенты придерживаться этого курса или вернутся к более сдержанным стратегиям. Будет ли это начало долговременного сдвига или исключение эпохи Трампа — покажут решения Конгресса, судебные интерпретации президентских полномочий и внешнеполитические приоритеты следующих администраций.

Особенно примечательно, что удар по Ирану пришёлся на момент, когда авторитет американского разведывательного сообщества переживает фазу восстановления. После неудачи 2003 года, когда заявления о наличии оружия массового поражения в Ираке не подтвердились, она была существенно укреплена в 2022 году, когда прогнозы о готовящемся военной операции России против Украины оказались исключительно точными и своевременными. Операция против Ирана — включая точное попадание в спальные помещения иранских генералов — воспринимается многими как продолжение этого тренда и отражение выросшего доверия к данным американской разведки…

P.S. Кстати, вы можете погуглить, в скольких военных операциях США участвовали в период с 1991 по 2003 год — просто чтобы не перечислять их здесь вручную.

@CPBView

Президенты Франции и Германии совместно выступили со статьёй в Financial Times, в которой объяснили, почему для Европы важно наращивать оборонный потенциал.

На фоне глобальной нестабильности, когда НАТО собирается в Гааге, Франция и Германия подтверждают свою непоколебимую приверженность европейской и трансатлантической безопасности. Они называют Россию основным источником региональной нестабильности, ссылаясь на её продолжающуюся агрессию — от вторжения в Грузию до полномасштабной войны в Украине. Париж и Берлин подчёркивают необходимость поддержки суверенитета Украины через военную помощь, санкции против России и инвестиции в украинскую оборонную промышленность. Они подчёркивают срочность прекращения огня, признавая, что стабильность в Европе зависит от долгосрочной стратегии сдерживания российской агрессии и восстановления Украины как безопасного и устойчивого государства.

Помимо войны в Украине, Франция и Германия акцентируют внимание на более широких вызовах безопасности — от терроризма до защиты интересов Европы по всему миру. Они заявляют о намерении значительно увеличить оборонные расходы, доведя их до 3,5% ВВП, и подчёркивают важность укрепления европейского компонента НАТО. Военное присутствие на восточном фланге Европы служит доказательством их решимости, как и их приверженность ядерному сдерживанию, реформе системы оборонных закупок и углублению сотрудничества между ЕС и НАТО. В конечном итоге, они выступают единым фронтом, продвигая развитие европейского оборонного потенциала и утверждая, что свобода, мир и безопасность требуют как солидарности, так и стратегической дальновидности.

Это ещё один пример того, как Франция и Германия при канцлере Мерце формируют общее видение европейского суверенитета.

@CPBView

Вчера обсудили с Гелой что может появится в регионе после «геополитического Ирана», какое будет динамика отношений между Израил-Турция-Арабские страны и много чего.

Новости Кавказа: Кто и зачем разжигает войну на Ближнем Востоке? США, Китай, Европа преследуют свои цели. Арабские страны балансируют между улицей и дворцом. Турция и страны Южного Кавказа ощущают прямое давление конфликта. Ахмед Алили — о войне как продолжении политики, роли Трампа и MAGA, и о том, почему Иран и Израиль — звено в цепи глобального противостояния.

@CPBView

Армения, Беларусь и Иран: новые возможные индикаторы геополитического статуса России

По мере углубления геополитической напряжённости в Восточной Европе, на Южном Кавказе и на Ближнем Востоке на первый план выходят три ключевых вопроса, выступающих в качестве индикаторов регионального влияния России:
1. Будет ли Россия защищать Иран как своего стратегического партнёра, сталкивающегося с растущим давлением со стороны Израиля и США? Очевидно, что израило-иранское противостояние ещё не завершилось.
2. Как Россия отреагирует на внутреннюю дестабилизацию в Армении, где внешние акторы (то есть Россия) уже упоминаются как возможные источники планов по силовому захвату власти?
3. Какова будет реакция Москвы на последние шаги Беларуси, включая громкое освобождение политических заключённых и постепенное сближение с США (а возможно, и с ЕС)?

Траектории Армении и Беларуси — различные по политическому контексту, но схожие по стратегической сути — могут указывать на более глубокую тенденцию в постсоветском пространстве.

В Армении арест высокопоставленных оппозиционных деятелей и обострение отношений с религиозными кругами могут спровоцировать реакцию со стороны армянской диаспоры и усилить внешнее давление на власти. Это давление потенциально может трансформироваться в официальную позицию западных дипломатов. Однако в общественном восприятии арестованные часто ассоциируются с пророссийскими кругами. Таким образом, Армения реализует стратегический отказ от опоры на Россию — без гарантированного перехода под западный зонтик безопасности.

Беларусь, традиционно считавшаяся самым лояльным союзником Москвы, совершила символический и неожиданный шаг — освободила 14 политических заключённых, включая известного оппозиционера Сергея Тихановского, сразу после визита специального посланника президента США. Этот шаг, возможно, является частью тактического, но продуманного сдвига в сторону нормализации отношений с США и ЕС.

Обе страны — члены ОДКБ, и на этом фоне действия Минска и Еревана представляют важный сигнал для Кремля. Если даже Беларусь начинает тестировать пределы лояльности Москве, а Армения позволяет себе публичные репрессии против фигур, ассоциируемых с российским влиянием, то это может указывать на новую реальность даже среди членов ОДКБ.

Санкции, усталость от войны и ограниченные ресурсы — возможно всё это подрывает способность Москвы навязывать повестку даже своим ближайшим союзникам.

Освобождение политзаключённых в Беларуси и усиливающееся антироссийски действия против пророссийски настроенных политиков в Армении — это может быть не единичные эпизоды, а стратегические сигналы. В этой связи перед аналитиками по всему миру стоит выявление новых индикаторов: способна ли Россия и дальше контролировать периферию своей сферы влияния? Является ли её статус регионального гегемона устойчивым?

@CPBView

Начало конца трансформации Дональда Трампа в «сравнительно стандартного» президента США можно считать завершённым. Он заявлял о намерении изолировать США от мировых дел, но на деле сделал обратное — нанёс удар по Ирану. Его заявления в первые дни президентства звучали как откровенно антиукраинские, однако недавние события в Гааге, на саммите НАТО, свидетельствуют о смене приоритетов. Президент Трамп теперь открыто заявляет, что Путин должен остановить войну.

Отношение к союзникам (и их удовлетворение итогами саммита), отказ от яркой публично-дипломатической риторики в пользу «тихой дипломатии» и ряд других шагов позволяют утверждать: Трамп всё больше действует в логике системного лидера…

@CPBView

На недавнем саммите НАТО в Гааге государства-члены поддержали то, что может стать самым амбициозным ориентиром военных расходов в истории альянса после окончания холодной войны: цель по оборонным расходам на уровне 5% ВВП к 2035 году. В то время как действующая рекомендация НАТО составляет 2%, предлагаемое увеличение подчёркивает фундаментальный сдвиг в стратегическом мышлении, направленный не только на ответ на войну в Украине, но и на долгосрочную системную конкуренцию с Россией, Китаем и Ираном — тремя державами, стремящимися к переустройству мирового порядка с учётом их расширенной роли в региональных и глобальных делах.

При совокупном ВВП стран НАТО на уровне примерно 56,3 триллиона долларов США, достижение цели в 5% означало бы ежегодные оборонные расходы в размере 2,815 триллиона долларов. Это стало бы беспрецедентной мобилизацией ресурсов — почти втрое больше нынешнего совокупного оборонного бюджета альянса.

Даже с учётом стран БРИКС, а также государств с жёсткой антизападной повесткой, таких как Иран и Северная Корея, их совокупные военные расходы остаются ниже 610 миллиардов долларов.

Только расходы стран БРИКС (Китай, Индия, Россия, Бразилия, Южная Африка) составляют около 490,3 миллиарда долларов, что почти в шесть раз меньше, чем предполагаемые расходы НАТО при достижении 5% от ВВП. При этом остаётся неясной военная позиция таких стран, как Индия, Бразилия и Южная Африка, — смогут ли они стать активными участниками возможной конфронтации с НАТО или предпочтут сохранить стратегическую автономию.

Тем не менее, с большими бюджетами приходят и большие ожидания: даже 2,8 триллиона долларов не гарантируют безопасность без эффективного управления, политической воли и стратегической координации. Однако очевидно одно: в условиях выполнения этого ориентира НАТО не проиграет гонку расходов.

@CPBView

В списке телешоу Apple TV+ на первое место вышел израильский сериал «Тегеран». Сериал рассказывает о хакере Тамар Рабинян, отправленной Моссадом с задачей отключить электроснабжение в Иране настолько надолго, чтобы израильские самолёты смогли беспрепятственно разбомбить ядерные объекты страны. Когда сериал только вышел, посмотрев несколько серий, бросил — почти каждого жителя Ирана в нём изображают израильским агентом… Израильские агенты повсюду в Иране. «Какая-то фантазия», — подумал я тогда…

Похоже, придётся досмотреть…

@CPBView

Одним из заметных побочных эффектов конфликта с Ираном для Азербайджана стало повышение международной осведомлённости об иранской азербайджанской общине. Всё больше людей знакомятся со сложными историческими, демографическими, религиозными и культурными аспектами ирано-азербайджанских отношений. Существенно возросло число аналитических материалов, посвящённых роли этнических азербайджанских турок в политической и социальной элите Ирана, а также их возможной роли в будущем страны. Этот растущий интерес неизбежно влияет на восприятие Азербайджанской Республики — не только на Южном Кавказе, но и за его пределами.

@CPBView

Малые державы, большая стратегия: США и реваншистский вызов мировому порядку

В десятилетия после окончания холодной войны международный порядок под эгидой США укрепился вокруг либеральной гегемонии — основанной на американских гарантиях глобальной безопасности, политических институтах, сформированных по западному образцу, и мировой экономической интеграции. Однако этот порядок столкнулся с растущим сопротивлением со стороны разнородной группы ревизионистских и реформаторских держав, стремящихся его изменить. Среди наиболее напористых — Россия и Иран, обе страны открыто демонстрируют готовность использовать военную силу для достижения регионального доминирования и стратегического пересмотра статус-кво в международном управление. Россия развязала полномасштабные войны — в Грузии, Сирии и, наиболее драматично, в Украине — стремясь пересмотреть то, что считает историческими утратами, и восстановить контроль над своим «ближним зарубежьем». Иран, получивший новые возможности после исчезновения Ирака с геополитической карты Ближного Востока в результате военной операции США в 2003 году, распространил своё влияние на Ближнем Востоке с помощью прокси-группировок, асимметричных действий и идеологической экспансии — стремясь стать ядром антизападной региональной оси.

Тем не менее амбиции этих государств оказались ограничены — не великими державами напрямую, а меньшими, но решительными союзниками и партнёрами США. Война России против Украины превратилась в дорогостоящий и затяжной конфликт, в ходе которого Украина продемонстрировала неожиданную военную устойчивость и стратегическую глубину, при поддержке западных технологий, подготовки и разведки. Региональное усиление Ирана всё активнее сдерживается Израилем — ключевым союзником США, который посредством киберопераций, воздушных ударов и разведывательных акций наносит точечные удары по иранским объектам.

(В этом листе стран Иран также видеть место для Азербайджана. Азербайджан стал региональным актором, способным осложнять позиции Ирана на Южном Кавказе, сочетая военную модернизацию с напористой дипломатией и тесными связями с Турцией и Израилем).

Следовательно, в обоих регионах — постсоветском и ближневосточном — сдерживание ревизионистских акторов обеспечивается малыми государствами, обладающими высокой степенью адаптивности и технологической оснащённости, функционирующими в рамках американско-центричной системы стратегических партнёрств.

Группа более умеренных реформаторских держав — включая Китай, Индию, Бразилию и ЮАР — стремится к переосмыслению международной системы, не прибегая к открытому применению силы. Эти страны добиваются более выгодного для себя представительства в глобальных структурах управления, критикуют эксклюзивный характер послевоенных институтов вроде Совета Безопасности ООН и Бреттон-Вудской системы, а также продвигают идею многополярности через экономические и дипломатические инструменты, не прибегая на помощь военных инструментов. Их критика часто основана на давнем недовольстве неравномерным развитием, долговыми структурами и геополитической маргинализацией, но при этом они продолжают взаимодействовать с уже существующей системой международного управление.

(Продолжение — в следующем посте...)

(...Начало — в предыдущем посте.)

В списке стран которые недовольны системой международного управление особое место занимает Турция — уникальный и стратегически амбивалентный актор. Будучи полноправным членом НАТО, она встроена в архитектуру западной безопасности, но при этом всё активнее проводит независимую внешнюю политику — взаимодействуя с Россией, выступая посредником на Южном Кавказе и укрепляя своё положение как региональная держава. В отличие от России и Ирана, Турция сохраняет прямые и прагматичные каналы связи с Вашингтоном, что позволяет ей лавировать между блоками, не разрывая при этом своих альянсов с Западом. В числе государств, выступающих за реформу международных институтов (в духе высказывания Эрдогана: «Мир больше, чем пять стран Совбеза ООН» (В оригинале: "Dünya beşten büyüktür"), Анкара — единственный актор среди этих стран, который при этом еще больше укрепляет связи с Вашингтоном (особенно при президенте Трампе) и действует с ним в унисон по ключевым стратегическим вопросам. Этот статус «внутреннего аутсайдера» позволяет Турции быть одновременно и балансиром, и посредником — особенно в нестабильных регионах, таких как Чёрное море и Южный Кавказ, а в перспективе, возможно, и Центральная Азия.

На фоне этих масштабных геополитических сдвигов регион Южного Кавказа занимает особенно уязвимое положение, находясь на пересечении интересов конкурирующих держав и альтернативных моделей мирового порядка, которого хотят добиться центры силы соседствующие с регионом Южного Кавказа. Для Азербайджана вызов особенно острый: он граничит или вовлечён во взаимодействие со всеми тремя главными претендентами на пересмотр текущего порядка — Россией, Ираном и, в растущей степени, Китаем. Не говоря уже о тесном союзе с Турцией. Причём два из этих акторов — Россия и Иран — уже продемонстрировали готовность применять военную силу для достижения своих целей- И обе граничат с Азербайджаном. Азербайджан, отстаивая суверенитет и территориальную целостность, вынужден лавировать между этими ревизионистскими силами, избегая прямого столкновения — что требует стратегической гибкости, энергетической дипломатии, модернизации обороны и балансированной внешней политики. Поддерживая прочные связи с Турцией и Израилем, Баку одновременно должен вести сложный и исторически напряжённый диалог с Москвой и Тегераном — каждая из этих столиц рассматривает Южный Кавказ как часть своей стратегической периферии. И при малейшем, даже символическом, посягательстве на безопасность Азербайджана способен реагировать жёстко — как, например, в случае с реакцией на сбитый российской ПВО азербайджанский авиалайнер над Чечнёй.

В совокупности эти процессы указывают на переходный и конфликтный характер современного международного порядка, в котором прежняя однозначность времён холодной войны сменилась сложным переплетением силовых инструментов, регионального влияния и институционального торга. В этой среде порядок, возглавляемый США, оказался более устойчивым, чем предполагалось, во многом благодаря роли небольших, но стратегически гибких союзников, сумевших сдержать ревизионистские амбиции на передовых рубежах геополитического соперничества.

Тем не менее для таких компактных государств, как Азербайджан, стратегическая реальность переходного периода — это как стоять на одной ноге во время землетрясения…

@CPBView

Постепенная эрозия глобальных норм — почему Азербайджан может позволить себе быть государством традиционных ценностей, а Россия — нет

За последнее десятилетие мир стал свидетелем устойчивого возрождения консервативных политических сил — от Вашингтона до Варшавы, от Дели до Москвы. Несмотря на контекстуальное и стилистическое разнообразие, эти движения объединяет общий импульс: восстановление традиционных иерархий, возврат национального суверенитета от наднациональных институтов и переосмысление ценностных ориентиров в духе довоенного (до 1945 года) мирового порядка.

По мере усиления этого глобального консервативного поворота он становится не просто политическим сдвигом, а потенциальным источником структурной напряжённости — как внутри государств, так и между ними. Международный порядок, выстроенный после Второй мировой войны, сознательно отвергал идеологии, породившие этнонационализм и милитаризм 1930–40-х годов. Универсальные права человека, многостороннее сотрудничество и примат международного права стали фундаментом послевоенных институтов. Современное консервативное возрождение часто — явно или неявно — бросает вызов этим нормам, апеллируя к приоритету суверенитета, культурной исключительности и этноконфессиональной однородности.

Речь идёт не просто о смене политической повестки, а о цивилизационном откате — попытке ревизии консенсуса, созданного после Второй мировой войны.

Хотя темы, поднятые консервативным движением — принадлежность, стабильность, традиция — во многом отражают реальные общественные запросы, их глобальное накопление знаменует собой реконфигурацию нормативного фундамента международной системы.

Один из наиболее показательных кейсов в этом контексте — Россия. Под руководством Владимира Путина страна превратилась в флагмана глобального консервативного поворота, сочетающего православный национализм, антилиберальную риторику и ревизионистскую внешнюю политику. Как минимум, это было объявлено. И не однократно. Однако под идеологической уверенностью скрывается глубокое демографическое и социально-культурное противоречие: функционирование российского государства всё больше зависит от мигрантов — в основном из Центральной Азии, — в то время как политическая риторика и медиаландшафт всё чаще делают этих людей символами угрозы «русским традициям».

Мигранты в России систематически сталкиваются с полицейским произволом, трудовой эксплуатацией и ксенофобией — особенно в периоды внутренней нестабильности. Несмотря на их ключевую роль в экономике, их образ в публичном поле — это угроза идентичности, носители «чуждого» и разрушители порядка. Их правовая уязвимость — не случайность, а системный элемент.

Этот режим инструментальной терпимости, при котором мигранты экономически необходимы, но символически исключаются, — крайне неустойчивая конфигурация для социального благосостояния. Неспособность выстроить общегражданскую идентичность, включающую мусульман, тюркоязычные и иные этнокультурные сообщества, подрывает устойчивость России как многоэтнической федерации. Имперское наследие управления разнообразием через контроль, а не инклюзию, всё менее применимо в XXI веке. Если Россия не пересмотрит само понимание «русскости» в сторону инклюзивного гражданского проекта, она рискует остаться изолированным ядром, охраняющим замороженное и отторгающее прошлое, в то время как её социальные и этнические периферии отдаляются.

И всё это в России сегодня реализуется несмотря на коммунистическое наследие: многие представителы элиты, сформированные в советскую эпоху, воспитаны в парадигме «братства народов», где религия была заменена «идеологическим единобожием» — коммунизмом. Эта идеологическая замена, долгое время скреплявшая Союз, сегодня саботируется людьми, которые сами происходят из этой системы.

(Продолжение — в следующем посте...)

(...Начало — в предыдущем посте.)

В этом контексте показателен контраст с компактными и сравнительно культурно-гомогенными государствами, такими как Азербайджан. Здесь обращение к «традиционным ценностям» является не инструментом исключения, а способом сохранения культурной преемственности, укрепления суверенитета и постколониальной идентичности.

Апелляция к семье, языку, религии и исторической памяти в Азербайджане — это попытка укрепить целостное ядро нации, многократно подвергавшееся внешнему давлению и дезинтеграции. Традиционализм в этом случае — средство культурного выживания. Так поступали все южнокавказские народы во времена Советского Союза — одна только борьба этих стран за то, чтобы в конституциях Советской Армении, Азербайджана и Грузии было прописано, что государственный язык — армянский, азербайджанский, грузинский, стоит многого. Это был механизм противодействия, позволивший сравнительно компактным странам сохранить свою идентичность. Никто из них не претендовал на создание империи — масштабы были другими.

А вот для многонациональной империи, как Россия, возведение одной «традиционной идентичности» в ранг государственной идеологии — путь к дестабилизации. Традиционализм, закреплённый в этнонационализме, разрушает внутренний плюрализм, без которого империя не может существовать. Возврат к православно-славянской, централизованной модели русскости вытесняет народы, исторически входящие в состав государства: татар, чеченцев, бурятов, дагестанцев и многих других.

Таким образом, российский поворот к этнокультурному традиционализму — не путь к силе. Чем сильнее Россия вычерчивает границы идентичности по линии «свой — чужой», тем более уязвимой становится её политическая и территориальная целостность. Столкновение риторики чистоты с реальностью плюрализма делает вопрос мигрантов — и шире, вопрос инклюзии — центральным вызовом для будущего России.

В то время как малые государства могут позволить себе культурную кодификацию как способ выживания, империи, если они хотят сохраниться, должны строить гражданский универсализм. Альтернатива — распад, вызванный собственной идеологической негибкостью.

@CPBView

Баку как источник нового уровня суверенитета для стран Южного Кавказа

На портале Caliber.Az опубликована новая статья. Полный текст доступен по следующей ссылке: https://caliber.az/post/kirienko-pishet-karapetyan-igraet-shou-kremlya-v-erevanskoj-upakovke

Тем не менее, следующий отрывок особенно показателен и отражает более широкую тенденцию:

“Но если кому-то кажется, что Азербайджан останется пассивным наблюдателем за тем, как под боком выращивают новую-старую провокационную силу — это глубокое заблуждение. Азербайджан не позволит вновь распахнуть ворота перед теми, кто уже однажды доказал свою токсичность. Если кто-то решил привести армянских реваншистов к власти — пусть помнит: Азербайджан не будет безмолвствовать. Ответ будет жёстким и точным. Речь идёт не о метафорах, а о реальности, которую следует воспринимать буквально. Если безопасность Азербайджана окажется под угрозой, реакция будет подобна той, что Израиль недавно продемонстрировал Ирану. И в случае с Арменией не будет ни геополитических затруднений, ни территориальных страхов — страна куда уязвимее, а сценарии ответных действий давно на столе.

В Баку никого не вводит в заблуждение риторика про «внутриполитический процесс» в Армении. Здесь прекрасно понимают, что под личинами «оппозиционеров» и «общественников» стоят всё те же профессиональные марионетки Москвы. Потому и ясна позиция Баку: мы видим всё, знаем всех и готовы ко всему.”

Если рассматривать это как суверенную позицию Азербайджана по отношению к недавним событиям в Армении, становится очевидно, что Баку посылает чёткий сигнал поддержки премьер-министру Пашиняну — в противовес силам, стремящимся изменить курс страны и вернуть её к идеологическим нарративам, укоренившимся в 1950–1960-х годах. В частности, речь идёт о возврате к логике «партийной номенклатуры» или, более конкретно, к наследию так называемого Карабахского комитета в армянской политике.

Это далеко не первый случай, когда Баку выступает в качестве источника стратегической поддержки для страны Южного Кавказа, стремящейся выйти из-под влияния прежних внешнеполитических ориентиров — практики, которая определяла регион на протяжении последних двух–трёх десятилетий. Наиболее яркий пример — динамика отношений между Азербайджаном и Грузией.

В совокупности эти события свидетельствуют о том, что Баку всё более уверенно позиционирует себя в региональном контексте — не только в целях защиты собственных интересов, но и с целью расширения суверенного выбора для своих соседей. Это отражает более широкую концепцию региональной интеграции на Южном Кавказе, основанную не на унаследованных зависимостях, а на стратегической автономии и взаимно усиливающем сотрудничестве.

@CPBView

Эскалация между Азербайджаном и Россией: новая глава в постсоветской судьбе народов?

То, что началось с трагической авиакатастрофы в декабре 2024 года, переросло в один из самых острых кризисов в новейшей истории российско-азербайджанских отношений.
• Российская ракета сбила гражданский азербайджанский самолёт.
• Президент Азербайджана отказался от участия в параде 9 мая в Москве.
• Двое этнических азербайджанцев были насмерть избиты в российской полиции.
• Офисы Sputnik Azerbaijan подверглись рейду.
• Российские культурные мероприятия отменены в Баку.
• Обе стороны участвуют в дипломатических протестах и взаимных арестах.

Это временный всплеск или структурный сдвиг в балансе сил в регионе? Чтобы понять происходящее, стоит рассматривать движущие силы изменений по трём направлениям:
1. Более широкий геополитический контекст вокруг Южного Кавказа;
2. Внутрирегиональные и кавказские процессы;
3. Российско-азербайджанские двусторонние отношения.

Много сказано о геополитике и двусторонних противоречиях, но ключевым, недооценённым фактором остаётся меняющееся отношение России к итогам Карабахской войны 2020 года. Сразу после завершения конфликта Россия казалась удовлетворённой: несмотря на победу Азербайджана, благодаря посредничеству Москвы было подписано трёхстороннее соглашение о прекращении огня, позволившее России ввести миротворцев в Карабах. В Кремле это расценили как геополитический успех: Россия укрепила своё военное присутствие в регионе.

Однако уже к апрелю 2024 года, в результате военной операции Азербайджана в сентябре 2023 года, этот порядок начал распадаться: российские миротворцы были выведены раньше срока. Баланс сил решительно изменился в пользу Баку. Для Москвы это означало конец прямого контроля над послевоенным устройством региона. То, что ещё недавно выглядело как стабильный статус-кво, стало восприниматься как стратегическое поражение — не только в отношениях с Азербайджаном, но и с Арменией. Без Карабаха Москва начала терять позиции и там.

В результате Россия и Иран — две державы, отстранённые от формирования нового регионального порядка — стали главными акторами, неудовлетворёнными исходом войны 2020 года. Москва предприняла ряд попыток восстановить своё влияние:
- Попытка сохранить присутствие под видом гуманитарной миссии по разминированию — несмотря на требования Баку о полном контроле над территорией.
- Инициатива об открытии консульства в Карабахе — подана как дипломатический шаг, но воспринята как попытка закрепить символическое и логистическое присутствие в регионе.
- Углубление координации с Ираном — обе страны выразили обеспокоенность «иностранным влиянием» в Азербайджане (особенно со стороны Запада, Турции и Израиля), используя карабахский контекст как повод для консолидации.

Таким образом, Россия больше не является гарантом послевоенного порядка на Южном Кавказе, а превращается в ревизионистского актора, стремящегося вернуть утраченное влияние — что и создаёт источник напряжённости в отношениях. Готова ли Москва отказаться от этих намерений? А какова её стратегия в отношении Армении и Грузии?

Баку, в свою очередь, ясно дал понять, что будет политически реагировать на возможное возвращение к власти реваншистских сил в Армении при поддержке Москвы. Вместе с Анкарой Азербайджан также стремится удержать Тбилиси от сближения с Россией на фоне напряжённых отношений между ЕС и Грузией, выступая в роли геополитического балансировщика.

Таким образом, независимо от того, рассматриваем ли мы текущую ситуацию как временный кризис или начало структурных изменений, очевидно одно: в российско-азербайджанских отношениях формируется новая «норма», отличающаяся от прежней. Южный Кавказ постепенно превращается в регион, где влияние распределяется более многополярно — и Россия сталкивается с необходимостью учитывать новые реалии: Южный Кавказ — больше не её бесспорный «задний двор».

@CPBView

Неделя и последние дни выдались довольно насыщенными информацией. Думаю, хорошая музыка — отличный способ для «детоксикации».

https://youtu.be/mLTmFY_wiP8

Такое ощущение, что деэскалация ситуации в нагретом Российско-Азербайджанском противостояние уже невозможна через «стандартные механизмы». Причин несколько, но одна из ключевых — реакция Z-аудитории. Они уже в игре и проклинают российское руководство за, по их мнению, крайне слабую реакцию на действия Азербайджана. Это, скорее всего, подтолкнёт Россию к гораздо более жёсткой позиции в отношении Баку в ближайшие дни и недели — если, конечно, эта тема не сойдёт с повестки дня.

В то же время не стоит забывать, что российское руководство не смогло остановить войну с Украиной после первых переговоров с командой Дональда Трампа. Тогда, по сути, России были предложены максимально благоприятные — в рамках реалий — условия для прекращения боевых действий. Однако из-за давления той же Z-аудитории реализовать это не удалось: ожидания были слишком завышены. А неоправданные ожидания почти всегда превращаются в источник серьёзного давления на тех, кто принимает политические решения. Эта аудитория ожидала совершенно иного исхода войны — и была разочарована. Сейчас эта же публика требует крови. Поэтому, скорее всего, никакой деэскалации через «стандартные механизмы» не будет.

Но мы уже давно привыкли удивляться — поэтому теперь нас очень сложно чем-то удивить, если в итоге всё снова сведётся на нет по стандартному сценарию. Однако, ещё раз стоит подчеркнуть: в данном случае «стандартный сценарий» скорее станет исключением, а не нормой.

@CPBView

«На ногах» обсудили последние события между Россией и Азербайджаном с Гелой Васадзе.

@CPBView

Зохран Мамдани: новый Берни Сандерс - экономический популист, бросающий вызов Трампу?

По мере того как политические разногласия в США углубляются, в национальном дискурсе появилась новая фигура — Зохран Мамдани. Когда-то известный в основном в прогрессивных кругах Нью-Йорка, сегодня Мамдани привлекает внимание по всей США — и вызывает агрессивные нападки со стороны самого Дональда Трампа. Мамдани представляет собой форму левого популизма, который бросает вызов Трампу через конкретную экономическую повестку, направленную на улучшение повседневной жизни трудящихся.

Он ведёт кампанию за бесплатный общественный транспорт, универсальную защиту арендных прав и продукты питания, финансируемые государством. И в отличие от многих оппонентов Трампа, Мамдани не пытается выиграть культурную войну — он стремится перевести национальные дебаты с вопросов идентичности на вопросы класса и стоимости жизни.

Недавно Дональд Трамп публично атаковал Мамдани, назвав его «коммунистом», пригрозив арестом за противодействие операциям ICE в Нью-Йорке и даже поставив под сомнение его гражданство. Но Мамдани представляет угрозу, которую невозможно обесценить стандартными ярлыками «культурной войны».

Там, где Трамп мобилизует негодование вокруг вопросов идентичности, границ и расы, Мамдани противопоставляет политику экономического перераспределения — от арендодателей к арендаторам, от полицейских бюджетов к общественным услугам, от корпоративной прибыли к человеческому достоинству рабочего класса. Его привлекательность основывается не на моральных призывах, а на материальных результатах.

Восхождение Мамдани отражает и более глубокий сдвиг внутри Демократической партии. После многих лет акцента на политическом равенстве — репрезентации, символической интеграции, дискурсе идентичностей — всё очевиднее становится, что экономическое неравенство остаётся фундаментальным вопросом американского общества.

Мамдани сигнализирует о сдвиге от «woke» риторики к классово-ориентированной политике. Его главное послание — не о том, кем человек является, а о том, может ли он позволить себе жить достойно, независимо от этнической, расовой или гендерной принадлежности.

Хотя Мамдани часто относят к «woke» (его поддерживают такие фигуры, как Берни Сандерс и Александрия Окасио-Кортес), его политика укоренена в экономическом материализме, а не в культурном радикализме. Он редко строит свою риторику вокруг морали или идентичности. Вместо этого он задаёт прямые вопросы: Почему метро хронически недофинансировано? Почему арендаторов выселяют, даже когда они платят вовремя? Почему базовые продукты недоступны в районах где живут бедные слои.

Мессаджи Президента Трампа эффективны, когда его противники выглядят как технократы, озабоченные гендерными ярлыками, оторванные от повседневных забот избирателя. Мамдани разрушает этот стереотип. Он молод, вышел из низов, иммигрантского происхождения и фокусируется на стоимости жизни, классовом неравенстве и усилении роли государства в обеспечении базовых потребностей.

Именно по этой причине Президент Трамп не просто насмехается над ним — он всерьёз атакует его.

Мамдани строит платформу, которая способна перехватить популизм у правых и, возможно, трансформировать саму Демократическую партию — сделав её менее перформативной, более экономически ориентированной и способной к реальному политическому обновлению.

«Классические левые» сосредоточенные на вопросах экономического равенства, всё чаще оказываются в центре внимания по обе стороны Атлантики.

@CPBView