🐉
🌟🌟
🌟🌟🐉🐉🐉💙💙💙💙
🌟🌟🐉🐉🧂🧂🧂🧂🧂🧂
🌟🌟🐉🐉🐉💙💙💙💙
🌟🌟🐉🐉🐉💙🐉🐉💙

🐚🐚🐚🐚🐚🐚🐚🐚🐚🐚🐚🐚🐚

𝐃𝐨 𝐲𝐨𝐮 𝐭𝐡𝐢𝐧𝐤 𝐭𝐡𝐚𝐭 𝐨𝐛𝐬𝐞𝐬𝐬𝐢𝐨𝐧 𝐢𝐬 𝐢𝐦𝐦𝐞𝐝𝐢𝐚𝐭𝐞𝐥𝐲 𝐯𝐢𝐬𝐢𝐛𝐥𝐞 𝐢𝐧 𝐚 𝐩𝐞𝐫𝐬𝐨𝐧? 𝐁𝐮𝐭 𝐚𝐫𝐞 𝐲𝐨𝐮 𝐫𝐞𝐚𝐝𝐲 𝐭𝐨 𝐠𝐞𝐭 𝐭𝐨 𝐤𝐧𝐨𝐰 𝐡𝐞𝐫 𝐛𝐞𝐭𝐭𝐞𝐫?

🐚🐚🐚🐚🐚🐚🐚🐚🐚🐚🐚🐚🐚

🧂🧂🧂🧂🐚🥛🐚

𝐌𝐘 𝐅𝐀𝐓𝐄 𝐖𝐀𝐒 𝐃𝐎𝐎𝐌𝐄𝐃
𝐁𝐀𝐂𝐊 𝐓𝐇𝐄𝐍.

🧂🧂🧂🧂🐚🥛🐚

𝐀 𝐇𝐈𝐍𝐓 𝐎𝐅 𝐀 𝐑𝐄𝐓𝐔𝐑𝐍.
𝐋𝐈𝐅𝐄 𝐀𝐍𝐃 𝐃𝐄𝐀𝐓𝐇.

🧂🧂🧂🧂🐚🥛🐚

𝐓𝐇𝐄 𝐋𝐎𝐍𝐆-𝐀𝐖𝐀𝐈𝐓𝐄𝐃 𝐑𝐄𝐓𝐔𝐑𝐍.

🧂🧂🧂🧂🐚🥛🐚

𝐇𝐎𝐖 𝐓𝐇𝐄 𝐂𝐑𝐀𝐒𝐇 𝐁𝐄𝐆𝐀𝐍.

                             🐚🐚🐚

#𝐏𝐀𝐒𝐓 #𝐒𝐊𝐄𝐓𝐂𝐇 #𝐏𝐎𝐒𝐓 #𝐎𝐓𝐇𝐄𝐑 #𝐋𝐎𝐕𝐄

🐉

🐉🐉🐉🐉🐉🐉🖤
🐉🐉 🐉 🖤🖤🖤🖤🖤🖤
🐉🐉🐉🐉🐉🐉🖤

🖤🖤🖤🖤🖤
🖤🖤🖤🖤🖤🐉𝐌𝐄𝐌𝐎𝐑𝐈𝐄𝐒 𝐓𝐇𝐀𝐓
🖤🖤🖤🖤🖤🐉 𝐖𝐈𝐋𝐋 𝐃𝐑𝐈𝐕𝐄
🖤🖤🖤🖤🖤🐉🐉 𝐘𝐎𝐔 𝐂𝐑𝐀𝐙𝐘.

🐉🐉🐉🐉 🖤🖤🖤🖤

Деймон сидел напротив своего стола, врезаясь спиной в жесткую спинку старого деревянного стула. Он нервно постукивал носком потертого ботинка по полу, отбивая беспокойный, сбивчивый ритм. Пыльный луч позднего солнца, пробивавшийся сквозь щель в тяжелых портьерах, освещал потрепанный кожаный переплет дневника в его руках. Он вглядывался в пустые, ждущие строки, пытаясь прощупать память, нащупать хоть что-то из детства, но там была лишь плотная, беззвучная тьма. Его собственная жизнь казалась чужим свитком, с которого аккуратно соскоблили чернила, оставив лишь смутное ощущение утраты и сломанный механизм внутри черепа.

Что-то было не так. Что-то фундаментально и страшно не так.

И это «что-то» начало шевелиться. Заточенная, как клинок, и запертая на годы магия прорывала плотину внутри него, возвращая не воспоминания, а их обломки — вспышки цвета без формы, обрывки голосов без слов, всплески боли и восторга, лишенные контекста. Каждый такой осколок вонзался в сознание, заставляя голову сжиматься в тисках невыносимого давления, будто череп вот-вот треснет по швам. Его тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью, мускулы были натянуты, как струны, готовые лопнуть.

Стиснув зубы до хруста, он с силой, побелевшими костяшками, сжал в пальцах тяжелую серебряную ручку. Холод металла едва ощущался сквозь жар, пылавший в его ладонях. Кончик пера, дрогнув, коснулся бумаги. И он начал медленно, с невероятным усилием, выводить первые буквы, будто высекая их из собственной плоти. Каждый символ давался ценой тихого стона, прорывавшегося сквозь сжатые губы. Он писал, не зная, что появится на бумаге, надеясь лишь, что чернила смогут удержать хаос, разрывающий его изнутри, проявляя строки:

"Дорогой дневник,
Дорогой дневник,
Я ищу
Версию себя получше,
Я в небе,
На месте пилота,
Пытаюсь остановить свой разум
От кружения,
И это ирония,
Это ирония.
Я просто ищу
Решение,
Я просто хочу быть
Лучше как человек,
Но это трудно, когда
Все вокруг ведут себя глупо."

🐉
Нервы, натянутые до предела как тонкие струны, начали сдавать. Одна за другой они лопались с тихим, беззвучным щелчком внутри его существа, и в образовавшиеся провалы хлынула лавина. Воспоминания врывались уже не обрывками, а целыми сценами, удушающими и яркими. И сквозь их шум — голоса. Четкие, язвительные, знакомые до мурашек и чужие одновременно. Они шептали, спорили, смеялись у него в ушах, и в каждом слове сквозило одно: он чего-то не знает. Что-то упустил. Что-то важное, решающее, было украдено, спрятано или... стерто.

Мужчина сжал ручку в руке так, что металлический корпус с хрустом впился в ладонь, едва не ломая кожу. Гнев, кипящий и черный, подкатил к горлу, грозя сорваться криком, который разнесет вдребезги тишину кабинета и, возможно, его самого. Он стиснул челюсти, чувствуя, как напряглись мышцы на скулах, и сделал глубокий, прерывистый глоток. Воздух обжег горло, не принеся облегчения. Сдержать эту ярость не получалось — она сочилась из каждого поры, затуманивала зрение красноватой пеленой, заставляла руку с пером дрожать так, что буквы превращались в каракули сумасшедшего.

Но он не останавливался. Кончик пера, будто одержимый собственной волей, продолжал царапать бумагу, вытаскивая из глубин на свет связные слова:

"Прости меня,
Если это прозвучало грубо,
Просто у меня
Плохое настроение.
На весь мир,
И не только на тебя.
Это побочные эффекты
Жестокого обращения.
Признаю,
Я немного странный,
Не думаю, что
Я когда-нибудь изменюсь.
Я пережил
Целую жизнь боли,
Можно сказать, я
Избежал своей судьбы."

🐉
Резкая, огненная боль, будто раскалённый гвоздь вогнали прямо в висок, заставила его судорожно разжать пальцы. Ручка, выскользнув, отскочила от стола с тихим стуком и закатилась в темноту. Он вскочил на ноги, стул с грохотом опрокинувшись за спиной. Из глубины его лёгких, из самой преисподней души, вырвался яростный, хриплый крик — звук чистого, неконтролируемого отчаяния и гнева.

И этого оказалось достаточно. Последний слабый шлюз рухнул. Магия, сдерживаемая и копившаяся годами в самой сердцевине его существа, вырвалась наружу с силой подземного толчка. Невидимая ударная волна, полная хаотичной, дикой энергии, пронеслась по кабинету. Книги слетели с полок, бумаги взметнулись в воздух белой метелью, стекло в книжном шкафу звонко треснуло паутиной. В воздухе запахло озоном и пылью.

В этот миг на его шее, чуть ниже линии волос, где кожа всегда была скрыта воротником, заныла татуировка. Та самая, происхождение которой он не помнил — замысловатый узор, сплетённый с цифрами, которые сейчас будто прожигали кожу изнутри. Ноющей, нарастающей болью.

Его руки, будто принадлежали кому-то другому, взметнулись в стороны и начали бешено, хаотично двигаться, сметая всё на своём пути. Со стола полетели чернильница, бумаги, тяжёлая пресс-папье. Это было неосознанное, животное стремление разрушить, очистить пространство, будто все эти вещи были лишними, фальшивыми, частью той лжи, в которой он жил.

С трудом пересилив этот приступ слепой ярости, он шагнул вперед и впился пальцами в край массивного дубового стола. Ногти побелели от напряжения, дерево скрипело под его хваткой. Он зажмурился, тряся головой, пытаясь заглушить не только физическую боль, пылавшую в висках и на шее, но и этот голос. Тот настойчивый, проникающий в самую глубь сознания шёпот:

"Я циничный,
Эгоистичный,
Непредсказуемый,
Закоренелый преступник,
И я могу быть немного
Лицемерным.
Но я признаю это
Прямо в лицо.
Я несломленный,
Незаменимый,
Несомненно, вдохновляющий.
Я использовал всё,
Что у меня было,
Чтобы стать тем человеком,
Которым являюсь сегодня."

🐉
Тишина, наступившая после бури, была звенящей и неестественной. Деймон медленно опустил руки, оглядывая кабинет, удивленно вскинув брови. Книги веером разлетелись по ковру, бумаги прилипли к стенам, как осенние листья после шторма, а в воздухе все еще висела мелкая пыль, подхваченная магическим вихрем. Абсурдная, детская мысль пронеслась в голове: просто лечь. Просто закрыть глаза и уснуть. И этот кошмар, как дурной сон, рассеется к утру.

Он сжал виски пальцами, будто пытаясь вдавить обратно вырвавшуюся наружу силу, обвиняя в произошедшем собственную голову — этот ненадежный сосуд. Громко, с усилием сглотнув ком в горле, он отступил от изуродованного стола и почти побежал к балконной двери.

Холодный ночной воздух обжег легкие. Дрожащие, почти не слушающиеся руки с трудом нашли в кармане пачку, вытащили одну сигарету. Зажигалку пришлось чиркать несколько раз, прежде чем пламя подчинилось. Он затянулся глубоко, до головокружения, глядя в пустоту за перилами — темную, бездонную, как провалы в его памяти.

Через несколько минут, когда никотин немного унял внутреннюю дрожь, он, собрав волю в кулак, вернулся в комнату. Минуя кабинет, шагнул в спальню и тяжело рухнул на кровать, не снимая ботинок. Мысль «завтра разберусь» была последней, прежде чем сознание, истощенное борьбой, отключилось как перегоревшая лампочка.

Но покоя не было. Сон был не черным, а цвета выгоревшей сепии, полным движения и звуков. Он видел себя маленьким, сидящим за огромным, солнечным столом. Напротив — женщина. Ее лицо было размыто светом, струящимся из окна, но улыбка... улыбка была такой теплой, такой всеобъемлющей, что от нее щемило внутри даже сейчас, во сне. Ее рука, нежная и сильная, поправляла ему волосы. В воздухе витал запах свежей выпечки и безопасность, абсолютная и непоколебимая. Его уважали. Любили. Это было домом.

Он вскочил посреди ночи, сердце колотилось как сумасшедшее, а на щеках остались влажные следы. Не от слез, он бы никогда не признал. От конденсата. От чего угодно.

На автомате он направился в разгромленный кабинет, переступая через разбросанные фолианты. Нашел под столом, прижатый к ножке, тот самый кожаный дневник. Сел на пол, прислонившись к стене, и открыл его. В свете луны, пробивавшемся сквозь разбитое окно, его рука, уже твердая, вывела на новой странице:

"Дорогой дневник,
Дорогой дневник,
Мне только что
Приснился ещё один безумный сон.
Я был в мире,
Который восхищался мной,
И когда я проснулся,
Я улыбался.
И это ирония,
Это ирония.
Ты много болтаешь,
Но ты меня совсем не знаешь.
Я просто надеюсь, что
Моё свидетельство
Вдохновит вас всех
Перестать притворяться.

Прости меня,
Если это прозвучало странно,
Я не хотел быть грубым,
Клянусь.
Я многое пережил
За этот год.
Я просто хочу
Прояснить кое-что.
Мне не нравится,
Когда люди ненавидят
У меня за спиной,
А не в лицо.
В наше время
Это кажется таким фальшивым,
Поэтому я подстригу газон,
Чтобы разоблачить змей."

🐉
Мысли в голове Деймона спутались в плотный, колючий клубок, из которого торчали обрывки фраз, лиц и нестерпимая боль. Голоса, раньше шептавшие, теперь гремели внутри черепа оглушительным хором, перекрывая друг друга. В этом хаосе проступали новые образы: клубы едкого дыма, незнакомые, искаженные яростью лица, грохот, от которого дрожала земля. Война. И сквозь дым — мужчина. Его силуэт был четким, как вырезанный из стали, а взгляд... взгляд был холодным, лишенным всего человеческого. Это воспоминание вонзилось в сознание, как нож, и Деймон застонал, схватившись за голову.

Они все отняли. Эта мысль пронеслась, кристально ясная и горькая. Всю его жизнь, его прошлое, его любовь — все срезали, как скальпелем, и заменили на эти проклятые цифры, пылающие на его шее. Он должен понять. Должен.

Он резко повел плечом, словно пытаясь сбросить невидимую тяжесть. Ручка в его руке сжалась с такой силой, что костяшки пальцев побелели, а тонкий металл корпуса жалобно запищал, готовый треснуть. Голоса в голове выли, требуя, обвиняя, сводя с ума. Но он опустил взгляд на страницу дневника, на строчки, только что выведенные его же рукой. И, стиснув зубы, заставил пальцы двигаться. Каждое слово давалось с боем, каждую букву он выдирал из клокочущего хаоса внутри.

Чернильная клякса расползлась по бумаге, будто кровь из раны. Деймон откинулся на спинку стула, дыхание сбившееся, неровное. Сумасшествие стояло у самого порога, дышало в затылок, но пока его рука могла держать перо:

"Я не останавливаюсь,
Это невозможно.
Ты же не хочешь увидеть
Дьявольскую
Мою сторону,
Которая никогда не останавливается.
Она изменчива,
Так что советую тебе держаться
В стороне.
Я не извиняюсь,
Ты же знаешь, к чему всё идёт.
Я никогда
Не отпущу педаль.
Во мне горит дух
Всех воинов,
Так что отвали
И проваливай."

🐉
И голос... он вернулся. Не просто как шёпот на задворках сознания, а как рычащая, всепоглощающая волна. Он нарастал из самой глубины, из черноты, которую Деймон боялся потревожить. Голос не просто напоминал — он требовал. Внушал, кем Деймон должен был быть. Что должен был сделать. Каким путём идти, пока его память не подверглась... чему-то. Не стиранию. Не забвению. Чему-то более хирургическому, более злому. Перекодировке.

Ноги под ним задрожали, как в лихорадке, выбивая прерывистую дробь по полу. Он зажмурился, вжимаясь в стену, пытаясь стать меньше, спрятаться внутри себя от этого давления. Но голос был внутри. Его не спрячешь.

Перо в его руке, уже согнутое от предыдущей хватки, снова коснулось бумаги. Но почерк изменился. Он стал рваным, резким, как удары ножом. Строчки прыгали, буквы наезжали друг на друга, некоторые слова выводились с такой силой, что перо рвало бумагу:

"Ты раб труда,
И ты восхваляешь фашиста,
Ты целуешь руку,
Которая забирает половину налогов.
Притворяешься возмущенным
И хочешь, чтобы тебя видели.
Поколение
Без чувства собственного достоинства.
Пора подняться
И выступить против них,
Разорвать цепи
И наконец-то увидеть истину.
Мы травмированы
Сломанной системой.
Следуй за мной в
Двигатель хаоса.

Время встать,
Время сражаться.
Не бойся
Вонзить нож.
Твоя жертва,
Чтобы разрушить проклятие.
Готовься умереть,
Готовься гореть.
Оставь надежду,

Её недостаточно,
Потому что все наши боги
Оставили нас.
Твоя жертва,
Чтобы разрушить проклятие.
Зажигай спичку
И смотри, как всё горит."

🐉
Последняя буква превратилась в длинную, дрожащую черту, которая оборвалась на полуслове. Деймон отбросил ручку, как раскалённый уголь. Она покатилась по полу, оставляя за собой пунктирный след чернильных капель. Он сидел, обхватив голову руками, слушая, как голос в черепе медленно стихает, оставляя после себя лишь ледяную, беззвучную пустоту и один-единственный, чёткий отрывок, от которого застывала кровь:

Небеса падут,
Ангелы умрут,
Пусть горит
С самого начала.
Когда всё рушится...

🐉
#𝐏𝐎𝐒𝐓

🤩🤩🤩🤩

🐉🐉🐉🐉🐉🐉𝐀𝐗𝐄 𝐀𝐍𝐃 𝐃𝐑𝐔𝐆𝐒.
#𝐒𝐊𝐄𝐓𝐂𝐇
🐉#𝐎𝐓𝐇𝐄𝐑

🐉🐉🐉🐉🐉🐉🐉🐉🐉🖤🖤

Тихий вечер в деревне словно пропитался медом и пылью. Деймон стоял, прислонившись к шершавой коре старой яблони, и медленно выдыхал струйку дыма, наблюдая, как она растворяется в багряном свете заката. Рядом, на покосившейся лавочке, растянулся Эдриан Пьюсси, его лицо было безмятежным, почти глупым от этого деревенского покоя. Месяц без Лондона, без навязчивого гула чего-то странного и бесконечных записей в дневнике, казалось, сгладил острые углы в душе Деймона. Но лишь казалось. Под кожей, там, где плясали цифры на шее, все еще стоял глухой гул — тихий, как отзвук далекого набата.

— Как думаешь, удастся открыть группу? — голос Деймона прозвучал глухо, будто доносясь из-под толщи воды. Он стряхнул пепел на сухую, потрескавшуюся землю и прикрыл глаза, пытаясь уловить хоть что-то из того хаоса образов, что преследовал его по ночам. — Многие мою писанину принимают за песни, бредовые, но… цепляющие. Предлагают оформить, выйти на сцену. — Он открыл глаза, и в их тёмной глубине мелькнула тень чего-то дикого и необузданного. — Но я сомневаюсь. Меня мучают кошмары, Эдриан. Эти тексты… это не творчество. Это расшифровка. Только так я могу запечатлеть обрывки того, что видел. Мне кажется, это воспоминания. — Он слабо пожал плечами, жест был неестественным, скованным. — Но доказать я этого не могу.

Эдриан затушил свою сигарету о лавочку, оставляя черную проплешину на выщербленном дереве. Поправил закатанную штанину, и его обычно расслабленный взгляд вдруг резко, по-птичьи, метнулся в сторону.

— Деймон, мы же вместе учились в университете, — выдохнул он, и на его губах расползлась ухмылка, липкая и неискренняя. — Сидели на скучных лекциях, бегали от общаги в паб. Поэтому вряд ли это твои воспоминания. Скорее, горячечный бред от переутомления.

Но Деймон уже не слушал. Его внимание приковала маленькая фигурка, вынырнувшая из-за угла соседского сарая. Девочка, лет пяти, в платьице, вылинявшем от многочисленных стирок. Она неслась, спотыкаясь о кочки, и резко вцепилась в его ногу, будто в спасительный якорь. Деймон медленно перевел на нее взгляд, его пальцы автоматически, с неожиданной нежностью, коснулись ее взъерошенной макушки. И тут он услышал это. Судорожный, полный слез и ужаса шепот:

— Папа…

Он замер. Время споткнулось. Мир сузился до этого тихого слова, которое отозвалось в нем не памятью, а чем-то более древним — инстинктом, глубоким, как океанская впадина. Его брови взметнулись к волосам. Он посмотрел на Эдриана, качая головой — не в ответ другу, а пытаясь отряхнуть наваждение.

— Детка, я не твой папа, — его голос прозвучал удивительно мягко, бархатно. Он присел на корточки, ощущая под коленями холодную землю. Аккуратно разжал ее крошечные, цепкие пальчики, липкие от слез и грязи. Наклонился ближе, и его обоняние уловило два противоречивых запаха: чистый, сладковатый аромат детского шампуня и едкий, пронзительный запах страха. — Где твои родители?

🐉

— Помогите, пожалуйста, — она всхлипнула, закрыв лицо руками, и ее тонкие плечики затряслись.

Деймон поднял взгляд. По пыльной тропинке к ним шел мужчина. Шел не спеша, но его походка была тяжелой, нарочитой. Лицо расплывалось в странной, недоброй улыбке, которая не дотягивала до глаз. В этих глазах, маленьких и свиных, светилась тупая, самоуверенная жестокость.

Инстинкт сработал раньше мысли. Деймон встал одним плавным, мощным движением, как вспрянувшая пружина. Он поставил девочку за свою спину, почувствовав, как она прижалась к его ногам, вся дрожа. Его собственное лицо стало маской — гладкой, холодной, лишенной эмоций. Лишь бровь приподнялась на миллиметр, а взгляд излучал ледяной, отстраненный расчет, будто он уже просчитывал траектории ударов, слабые места, точки приложения силы. Эдриан, не говоря ни слова, отошел в сторону, сложив руки на груди, его поза выражала лишь праздное любопытство.

— Чуваки, — сипло начал незнакомец, останавливаясь в паре шагов. — Дочка совсем распоясалась, сбежала. Спасибо, что поймали. Отойдите, я ее заберу. — Его улыбка стала шире, обнажив желтые, неровные зубы.

— Вали отсюда, — сказал Деймон. Его голос был тихим, но в нем звенела сталь. Он сделал шаг вперед, отсекая мужчину от ребенка, и жестом велел Эдриану забрать девочку. — Уводи девчонку, — повторил Деймон. Тот, нехотя оторвавшись от косяка, который уже вертел в пальцах, взял ребенка за руку и отвел в дом Деймона, прикрыв дверь.

— Да ты че, мужик, не понял меня? — Незнакомец нахмурился, его самодовольство сменилось раздражением. Он сделал шаг ближе, из его пор ударил запах перегара и пота.

🐉
Его тело взорвалось движением. Деймон не просто шагнул — он рванулся, как выпущенная из арбалета стрела. Левая рука впилась в мятый шиворот мужской куртки, правая с разворота, ребром ладони, ударила по коленной чашечке. Раздался неприятный, влажный хруст. Незнакомец, не успев вскрикнуть, рухнул на землю с коротким стоном. Взгляд Деймона метнулся по двору, сканируя пространство. У соседской поленницы, прислоненный к бревнам, стоял топор — тяжелый, с длинной рукоятью и широким, отлично заточенным лезвием, блестевшим в последних лучах солнца.

Он сделал два быстрых шага, и топор сам будто прыгнул в его раскрытую ладонь. Вес оружия был знакомым, успокаивающим. Госфорт облизнул внезапно пересохшие губы, быстрым взглядом проверив — дверь закрыта, Эдриан вышел на крыльцо и облокотился на косяк, на его лице застыла маска наркоманского благодушия.

Мужчина на земле, хрипя и ругаясь, пытался подняться. Он встал на одно колено, здоровую ногу, лицо перекошено от боли и ярости. В его руке блеснул нож, короткий, грязный.

— Ах ты, сука! — он замахнулся для удара.

Деймон не стал ждать. Он не просто занес топор — он описал им в воздухе короткую, сокрушительную дугу. Не в сторону головы. В сторону ног. Лезвие вошло в икру мужика с глухим, сочным звуком, напоминающим разлом спелого арбуза. Разрезало кожу, мышцы, задело кость. Кровь не хлынула — она ударила горячей, темно-алой струей, брызнув на пыль, на ботинки Деймона, на низ его брюк. Мужчина издал нечеловеческий, визгливый крик и снова рухнул, катаясь по земле и пытаясь зажать рану, из которой продолжала хлестать алая жизнь, насыщая землю густым, металлическим запахом.

Деймон не моргнул. Дыхание его оставалось ровным. Он снова занес топор, теперь выше. Лезвие, уже окровавленное и тяжелое, со свистом рассекло воздух и вонзилось в плечо мужчины, там, где ключица встречается с суставом. Раздался уже отчетливый, сухой треск ломающейся кости, заглушенный мокрым чавканьем рвущихся связок. Крики стали хриплыми, булькающими, будто в горле у него клокотала та же самая кровь, что истекала из ран.

Эдриан Пьюсси удивленно вскинул брови, будто наблюдал за интересным, но немного затянувшимся спектаклем. Он достал из кармана сплющенный косяк, чиркнул зажигалкой и глубоко затянулся. Дым, горький и сладковатый, смешался с запахом крови, пыли и высвобождающихся внутренностей. В его глазах, остекленевших от вещества, мир начал плыть, краски стали ярче, а вокруг фигуры Деймона, методично работавшего топором, ему померещились сгустки чего-то темного, почти осязаемого — черной, дикой энергии, витавшей в воздухе этого хаоса, впитывающей в себя боль и страх.

Деймон вытащил топор из плеча с мокрым, отрывистым звуком. Он перехватил рукоять, сделав несколько вращательных движений запястьем, разбрызгивая капли крови, которые падали на высохшую землю, как первые тяжелые капли дождя. Несколько капель упали ему на щеку, теплые и липкие. Он не вытер их.

— Мужик, — его голос прозвучал странно спокойно, почти ласково. — У тебя последний шанс. Кто ты этой девчонке? Ну же. Говори.

🐉

— Да, я… я не ее отец! — захлебнулся мужчина. Его лицо было белым, как мел, губы посинели. Он пытался прижать ладони к ранам на плече и ноге, но кровь просачивалась сквозь пальцы, медленно, неумолимо растекаясь по земле, образуя липкую, темную лужу, в которую впивались частицы пыли. — Отпусти… отпусти меня, пожалуйста…

Деймон ухмыльнулся. Это была не улыбка, а оскал, обнаживший сжатые зубы, клыки. В этот момент до его слуха, сквозь шум в ушах и хрипы жертвы, донесся радостный, немного заплетающийся голос Пьюсси:

— Бей!

И мир для Деймона Госфорта сузился до точки. До цели. До необходимости завершить начатое. Он двумя руками занес топор высоко над головой, мышцы спины и плеч напряглись, как тросы. Все его существо, вся накопленная ярость, все непрожитое прошлое и мучительное настоящее сконцентрировалось в этом движении.

Топор обрушился вниз.

Удар пришелся в теменную часть с такой силой, что воздух аж захлопнулся. Звук был тупым, тяжелым, влажным — точь-в-точь как удар молотом по переспелой тыкве. Череп не просто треснул — он провалился внутрь под сталью с отчетливым хрустом. Кровь не брызнула — она вырвалась наружу коротким, мощным, пульсирующим фонтаном, смешанная с мелкими серовато-белыми осколками кости и кусочками мозгового вещества, которые разлетелись веером по пыльной земле. Тело мужчины дернулось в неестественной, конвульсивной судороге, ноги забили дробь по грунту.

Деймон не остановился. Адреналин и ярость пели в его крови гимн разрушения. Он выдернул топор, с силой, заставляющей лезвие звякнуть о край развороченной черепной коробки, и нанес второй удар. Третий. Четвертый. Каждый раз — глухой, влажный, чавкающий стук, каждый раз — новые брызги, новые осколки, новые фрагменты того, что когда-то было человеком. С каждым ударом голова превращалась во все более ужасное, неописуемое месиво. Волосы, слипшиеся от крови, куски кожи, осколки черепа, розовато-серая мозговая ткань — все это сплавилось в единую, пульсирующую массу, утопающую в луже густой, почти черной крови. Кости хрустели и ломались, как сухие ветки под сапогом. От тела уже почти не исходило звуков, лишь тихое бульканье и хлюпание.

Наконец он остановился. Выпрямился. Дышал глубоко и ровно, будто только что пробежал спринт, но в глазах не было усталости — лишь холодная, пустая ясность. Его лицо, руки, рубаха были заляпаны алыми и бурыми пятнами, брызги высыхали на коже стягивающей пленкой. Он отшвырнул топор в сторону, который упал в пыль с глухим стуком, его лезвие, покрытое кровью и мелкими волокнами, блеснуло тускло в сгущающихся сумерках. Деймон вытер лицо тыльной стороной ладони, оставив широкий размазанный красный мазок по щеке и скуле.

К нему, чуть пошатываясь, подошел Эдриан. Его глаза блестели нездоровым, наркоманским блеском, а в уголках губ играла восторженная улыбка.

— Вот это месиво! — захихикал он, и смех его был резким, истеричным, неприличным в этой тишине. — Бро, да я в восторге. Прям как в старые добрые. — Он схватился за плечо Деймона, оставив на окровавленной ткани отпечаток своих бледных пальцев.

Деймон посмотрел на него. Взгляд был пустым, усталым, отрешенным, будто он только что проснулся от тяжелого сна.

— Испытание номер сто пятьдесят три, Пьюсси, — сказал он глухо, голос слегка хрипел от напряжения. — Избавься от тела.

И, не оглядываясь на кровавую кашу, что осталась на земле, направился в дом, чтобы отмыть с кожи эту липкую, теплую гадость и разобраться с испуганным ребенком, спрятанным за стенами.

Эдриан, оставшись один, застонал, закатив глаза к небу, где уже зажигались первые звезды, безучастные к земной бойне.

— Вечно я за тобой убираю, кретин, — пробормотал он, но в голосе не было раздражения, лишь привычная, почти рабская покорность. Он огляделся — улица пустынна, вечерний сумрак плотным покрывалом скрыл все подробности. Чуть пошатываясь от дурмана в голове, он вытащил из внутреннего кармана короткую, темную, отполированную до блеска палочку — не маггловскую зажигалку, а свою настоящую волшебную палочку из черного дерева. Взмахнул ею резким, отточенным движением, произнеся заклинание шепотом, полным шипящих и щелкающих звуков.

🐉
Останки на земле будто сжались, потемнели, а затем растворились, втянувшись в саму почву, будто их поглотила тень. От тела не осталось ничего, кроме чуть более темного, влажного пятна на пыли, которое уже начало высыхать. Топор рядом блеснул — лезвие и рукоять стали кристально чистыми, зеркальными, будто только что сошли с точильного круга и полировочного станка. От кровавой бани не осталось и следа, кроме едкого, медного запаха в воздухе, который скоро тоже развеет ночной ветерок.

Эдриан Пьюсси, чуть не упав, пошагал к дому, на ходу с наслаждением доставая новый, аккуратно скрученный косяк. За его спиной деревенский вечер был таким же тихим и мирным, как пять минут назад. Только где-то в глубине сада трещали сверчки, да из окна соседского дома доносились звуки радио. Ничто не нарушало идиллии.

🐉🐉🐉🐉🐉🐉🐉🐉🖤🖤