"Химия на Литейном" часть: 1

Санкт-Петербург встречал Панталоне серым небом, промозглым ветром и равнодушием, которому, казалось, не было числа. Город будто бы дыша влажным, чуть солоноватым воздухом Невы, выдыхая усталость на каждое новое лицо. Его высокие дома с облупившейся лепниной, с занавешенными окнами, хранили в себе чужие судьбы и многолетние истории. Улицы казались холодными даже в солнечные дни, а капли дождя, что хлестали по стеклам маршрутки из аэропорта, отбивали сухой ритм одиночества, настраивая его на медленный, вязкий лад.
Он прижал к себе чемодан, сжимая ручку так, будто от неё зависела его устойчивость в этом новом, чужом мире. На лице отражалась смесь сосредоточенности и тревоги, в глазах — недоверие, настороженность, лёгкое внутреннее сопротивление. Пальцы мерзли, хотя был всего лишь конец сентября. Прохладный воздух проникал сквозь ткань тонкого пальто, пробираясь к коже, оставляя за собой дрожащий след. На душе было странно — как будто он попал не просто в новый город, а в совершенно иной мир, где время замедляется, а люди смотрят сквозь тебя.
Он приехал по обмену. Северный государственный медицинский университет казался на бумаге престижным. Международная программа, множество кафедр, глубокая научная база, возможности для научной работы — всё это звучало привлекательно и уверенно. Но реальность оказалась иной. Она была тяжёлой, плотной, пахнущей сыростью и пылью, со звуками капающей воды из трубы за окном и громким эхо в пустых коридорах общежития.— Пожалуйста, сюда, — приглушённо произнесла женщина на ресепшене общежития, не поднимая глаз от бумаг. Она протянула ему ключ с деревянным брелком и мятый лист с расписанием. Её голос звучал устало, почти автоматически, будто она повторяла одни и те же слова сотни раз в день.
Панталоне машинально поблагодарил её на русском, с характерным акцентом, и прошёл по длинному коридору, напоминающему старый санаторий. Свет был тусклым, лампы на потолке мерцали, из-под одной доносился гул — как будто город сам пытался заглушить всё живое. Под ногами скрипел линолеум, а стены были исписаны выцветшими надписями и номерами комнат. Он открыл свою дверь — тусклая комната, кровать, стол, шкаф, всё по минимуму. Здесь не было уюта. Только пространство, наполненное чужой тишиной.
Доктор Иль Дотторе, ассистент кафедры патологической анатомии, был тем, кого студенты недолюбливали — и немного боялись. Его имя часто произносилось шёпотом: Дотторе. Кто-то считал его эксцентричным, кто-то — жестоким. Ходили слухи, что он с лёгкостью проваливал даже отличников, что его невозможно переубедить, что он не терпит лени, невежественности и фальши. Его методика преподавания — бескомпромиссна, его вопросы — точны как скальпель. Он будто проверял не только знания, но и силу характера. В аудитории он был как хирург в операционной — холоден, сосредоточен, безжалостен.Когда Панталоне зашёл в лабораторию на первом занятии, он сразу заметил его. Высокий, с пронзительными красными глазами, с растрёпанными, но ухоженными волосами цвета пепельной голубизны, Дотторе стоял у стола, раскладывая препараты с точностью часовщика. Его пальцы в перчатках двигались спокойно и уверенно. Ни одного лишнего жеста.— Новый? — прозвучало без приветствия. Его голос был низким, резким, с лёгкой хрипотцой.— Да, — коротко ответил Панталоне, выдерживая взгляд, несмотря на внутреннее напряжение.— Китай? — уточнил Дотторе, даже не оборачиваясь полностью.
Кивок.
— Садись. И не думай, что будешь особенным. Здесь все ошибаются одинаково.
С этого всё и началось. Их взгляды пересеклись. Осторожная враждебность проскользнула между ними, как тонкая струя тока.
Первые недели были адом. Панталоне привык к уважению, к признанию, к тому, что его мнение ценят. А здесь его поправляли на каждом шагу. Дотторе не щадил никого, но именно его комментарии в адрес Панталоне казались особенно жесткими. Казалось, что он выискивает каждую ошибку намеренно.— Это детская ошибка. Или у вас на кафедре этого не учат? — холодно спрашивал он.