"Химия на Литейном" часть: 1

Санкт-Петербург встречал Панталоне серым небом, промозглым ветром и равнодушием, которому, казалось, не было числа. Город будто бы дыша влажным, чуть солоноватым воздухом Невы, выдыхая усталость на каждое новое лицо. Его высокие дома с облупившейся лепниной, с занавешенными окнами, хранили в себе чужие судьбы и многолетние истории. Улицы казались холодными даже в солнечные дни, а капли дождя, что хлестали по стеклам маршрутки из аэропорта, отбивали сухой ритм одиночества, настраивая его на медленный, вязкий лад.
Он прижал к себе чемодан, сжимая ручку так, будто от неё зависела его устойчивость в этом новом, чужом мире. На лице отражалась смесь сосредоточенности и тревоги, в глазах — недоверие, настороженность, лёгкое внутреннее сопротивление. Пальцы мерзли, хотя был всего лишь конец сентября. Прохладный воздух проникал сквозь ткань тонкого пальто, пробираясь к коже, оставляя за собой дрожащий след. На душе было странно — как будто он попал не просто в новый город, а в совершенно иной мир, где время замедляется, а люди смотрят сквозь тебя.
Он приехал по обмену. Северный государственный медицинский университет казался на бумаге престижным. Международная программа, множество кафедр, глубокая научная база, возможности для научной работы — всё это звучало привлекательно и уверенно. Но реальность оказалась иной. Она была тяжёлой, плотной, пахнущей сыростью и пылью, со звуками капающей воды из трубы за окном и громким эхо в пустых коридорах общежития.— Пожалуйста, сюда, — приглушённо произнесла женщина на ресепшене общежития, не поднимая глаз от бумаг. Она протянула ему ключ с деревянным брелком и мятый лист с расписанием. Её голос звучал устало, почти автоматически, будто она повторяла одни и те же слова сотни раз в день.
Панталоне машинально поблагодарил её на русском, с характерным акцентом, и прошёл по длинному коридору, напоминающему старый санаторий. Свет был тусклым, лампы на потолке мерцали, из-под одной доносился гул — как будто город сам пытался заглушить всё живое. Под ногами скрипел линолеум, а стены были исписаны выцветшими надписями и номерами комнат. Он открыл свою дверь — тусклая комната, кровать, стол, шкаф, всё по минимуму. Здесь не было уюта. Только пространство, наполненное чужой тишиной.
Доктор Иль Дотторе, ассистент кафедры патологической анатомии, был тем, кого студенты недолюбливали — и немного боялись. Его имя часто произносилось шёпотом: Дотторе. Кто-то считал его эксцентричным, кто-то — жестоким. Ходили слухи, что он с лёгкостью проваливал даже отличников, что его невозможно переубедить, что он не терпит лени, невежественности и фальши. Его методика преподавания — бескомпромиссна, его вопросы — точны как скальпель. Он будто проверял не только знания, но и силу характера. В аудитории он был как хирург в операционной — холоден, сосредоточен, безжалостен.Когда Панталоне зашёл в лабораторию на первом занятии, он сразу заметил его. Высокий, с пронзительными красными глазами, с растрёпанными, но ухоженными волосами цвета пепельной голубизны, Дотторе стоял у стола, раскладывая препараты с точностью часовщика. Его пальцы в перчатках двигались спокойно и уверенно. Ни одного лишнего жеста.— Новый? — прозвучало без приветствия. Его голос был низким, резким, с лёгкой хрипотцой.— Да, — коротко ответил Панталоне, выдерживая взгляд, несмотря на внутреннее напряжение.— Китай? — уточнил Дотторе, даже не оборачиваясь полностью.
Кивок.
— Садись. И не думай, что будешь особенным. Здесь все ошибаются одинаково.
С этого всё и началось. Их взгляды пересеклись. Осторожная враждебность проскользнула между ними, как тонкая струя тока.
Первые недели были адом. Панталоне привык к уважению, к признанию, к тому, что его мнение ценят. А здесь его поправляли на каждом шагу. Дотторе не щадил никого, но именно его комментарии в адрес Панталоне казались особенно жесткими. Казалось, что он выискивает каждую ошибку намеренно.— Это детская ошибка. Или у вас на кафедре этого не учат? — холодно спрашивал он.

"Химия на Литейном" часть: 2

Панталоне вспыхивал, отвечал, защищал свои решения. Иногда слишком остро. Их словесные стычки стали привычными. Остальные студенты даже начинали делать ставки, кто кого "переборет" на следующем семинаре. Атмосфера на занятиях натягивалась до звона, словно струна.
Никто не понимал, почему именно между ними возникла такая напряжённость. То ли они слишком похожи, то ли слишком разные. Но каждое занятие превращалось в поле боя. Панталоне часто выходил с занятий с глухим раздражением в груди, чувствуя, как злость накапливается, не находя выхода.
Именно Бай Чжу оказался тем, кто разрушил стену между ними. Бай Чжу был студентом старшего курса, сдержанным, мягким, но удивительно прозорливым. Его движения были неспешны, он часто носил с собой термос с травяным чаем и всегда внимательно слушал. Он дружил с Дотторе ещё со времён научных конференций, и когда услышал о конфликтах, просто пригласил обоих на чай.
Комната, где они собрались, была уютной. Бай Чжу заваривал жасминовый настой, запах которого сразу заполнил пространство. На столе стояли чашки, блюдца с сухофруктами, свет от лампы мягко рассеивался по стенам.— Слушайте, — сказал он, разливая чай, — вы оба слишком гордые, чтобы признать, что уважаете друг друга. — Я не... — начали они одновременно, замолкли и, впервые, засмеялись. Сначала тихо, потом чуть громче.
Это был первый вечер, когда они не спорили. После этого Панталоне начал иначе смотреть на Дотторе. Он заметил, как тот засиживается в лаборатории допоздна, как проверяет работы студентов, всегда со вниманием, даже если критично. Дотторе, в свою очередь, начал слышать Панталоне. Он видел, с какой страстью тот говорил о медицине, с каким упорством боролся за свои идеи.
Весна приходила медленно, пробираясь в город сквозь снег и грязь, сквозь промокшие пальто и ожидание света. Дотторе предложил Панталоне вместе пройтись по Невскому. — Ты же всё равно считаешь город депрессивным. Я тебе его покажу, — сказал он, держа руки в карманах и глядя мимо.
Они гуляли до позднего вечера. Шли, не торопясь, словно впитывая каждый шаг. Заходили в старинные книжные лавки, где пахло бумагой и чернилами. Ели шаверму на набережной, стоя под тёмным небом, слушая шум воды. Спорили о Пушкине и Бодлере, о смысле жизни и медицинской этике.— Это место живое, — говорил Дотторе. — Нужно просто чувствовать его пульс. Он не в асфальте и не в погоде. Он — в людях, в тенях, в отражениях фонарей в лужах.-- Ну или ты приехал не в то время года...
И Панталоне начал чувствовать. Он замечал, как свет отражается в водах Фонтанки, как звучит голос уличного скрипача на Малой Садовой, как в кафе на Рубинштейна пахнет тмином и кофе.
Они стали оставаться друг у друга. Иногда Панталоне приходил с ночевкой — после учёбы, уставший, но спокойный. Снимал пальто, молча садился на край дивана, принимая из рук Дотторе чашку чая. Иногда Дотторе приезжал в общежитие, принося с собой еду и пачку распечатанных статей.— Мне здесь стало легче, — признался однажды Панталоне. — Не из-за города. Из-за тебя.
Дотторе молчал. Потом аккуратно коснулся его плеча, словно боясь спугнуть:— Мне тоже.
И в этой тишине, среди приглушённого света лампы и далёкого гула трамваев, возникла та самая связь, которую не нужно было называть словами.
В конце семестра у Панталоне был выбор: вернуться или подать заявление на продолжение обучения. Он долго стоял на Дворцовой площади, смотря на подсвеченный Зимний дворец. Ветер был холодным, но в груди было тепло. Люди проходили мимо, словно призраки, а он стоял — живой, наполненный.
На следующий день он отнёс документы в деканат.— Останусь, — сказал он уверенно. — Здесь моя новая история.
Лето в Петербурге короткое, но светлое. Они вместе сидели на крыше, над Васильевским островом, с чашками горячего чая в руках. Закат окрасил небо в золото и пурпур.— Думаешь, мы сможем так всегда? — спросил Панталоне.— Мы — это уже не случайность, — ответил Дотторе. — Мы — выбор.