(Страница из записной книжки. Края обуглены. Строки написаны не чернилами, а чем-то бурым, похожим на засохшую глину или кровь, смешанную с пылью. Почерк — не буквы, а нервные, дерганые штрихи, которые иногда срываются в длинные, прочерченные до дыр линии).

Они не ушли.

Это ложь, которую я себе говорила. Ложь, чтобы спать.

Они здесь.

Я чувствую их. Не призраками. Тактильно.

Раэль — это давление на барабанные перепонки. Та самая вакуумная тишь, в которой он исчез. Она теперь внутри моего черепа. Когда становится слишком тихо на улице, я слышу не тишину. Я слышу его тишину. Она гудит. Низко, на грани слуха. И это гудение высасывает воздух из легких. Иногда я кричу, просто чтобы заткнуть этот гул, но мой собственный голос возвращается ко мне приглушенным, как из той самой сферы пустоты. Он здесь. В моих ушах. Он меня душит своей логикой небытия.

Лира — это зуд в костях. Тот самый резонанс, что превратил ее в кристалл. Мои суставы… они не хрустят. Они звенят. Тихим, чистым, ледяным звоном черного кварца. Когда я двигаюсь слишком резко, мне кажется, я слышу мелодию. Ту самую, последнюю, которую она пыталась извлечь. Она играет на моем скелете, как на ксилофоне. Сегодня утром я укусила себя за запястье, чтобы заглушить этот внутренний звон. Вкус крови был грубым, теплым, живым. Он заглушил его. На минуту. Теперь на руке след. Я смотрю на него и вижу не рану. Вижу трещину. Первую.

Ханон — это… взгляд. Он не исчез. Он растворился в атмосфере. Я чувствую его взгляд на своей коже. Постоянно. Как прикосновение мёртвого солнца. Холодное, безжизненное, документирующее. Каждая моя слеза, каждый скол, каждый тихий вой в подушку — он записывает. Он превращает мое безумие в данные. Я пытаюсь спрятаться в шкафу, в темноте, но и там он есть. Тень в углу дышит с его равномерным, бесстрастным ритмом. Он ждет. Ждет, когда я стану законченным фактом. И я чувствую, как медленно, неумолимо превращаюсь в него. В чистый, беспристрастный отчет о распаде.

Я разговариваю с чашкой. Спрашиваю ее, не чувствует ли она давления. Она молчит. Потом я понимаю — ее молчание слишком совершенно. Это не молчание чашки. Это их молчание. Оно сговорилось.

Я пишу это, и буквы на бумаге начинают таять. Растекаться бурыми пятнами. Они не хотят быть зафиксированными. Они хотят вернуться в хаос воспоминаний. Вернуться в них.

Я не схожу с ума.
Сумасшествие — это потеря связи с реальностью.
Моя реальность стала ими.
Я не теряю рассудок.
Рассудок теряет меня.
И тишина, что останется, когда он окончательно отпустит…
Это будет не моя тишина.
Это будет их.
И наконец-то,
наконец-то
я смогу к ним присоединиться.