​​Михаилу Юрьевичу Елизарову завтра исполняется 51 год. Будет много хвалебных постов про то, какой же он гений: и от юношей, только недавно познакомившихся с его творчеством, и от девушек, мечтающих выйти за него замуж. И да, это правда — гений. Великий русский писатель, которому в России обязательно будет поставлен памятник где-нибудь в Москве или Лимоновске (Харькове), пока Ивано-Франковск будет переименован в Михайло-Елизаровск. Только мне, как настоящему современному декаденту, более интересно обсудить мертворождённость елизаровской поэтики.

Время в литературно-поэтической вселенной М. Ю. разделяется на "до" и "после" одним-единственным событием— смертью Леонида Брежнева. "Не только мы, многие думали, что Брежнев не умер, а только надышался ядовитыми испарениями нелюдей, погрузился в летаргический сон и спящим похоронен в Кремлевской стене, тверже которой ничего нет. В телевизоре объявили новое имя — Юрий Владимирович Андропов. Показали его самого крупным планом, потом весь президиум, и я всё понял — людей почти не осталось, к власти пришли нелюди..." — говорит герой "Красной Плёнки", терпящий в финале рассказа поражение от этих самых "нелюдей".
"Даже диктор Кириллов сказал,
Что печальнее не было вех —
Это Брежнев вознёсся наверх" — поётся в недавней песне "Господин Главный Ветер", в которой после трагического завершения эпохи Левитана и Кириллова остаётся лишь "с уебанскими лицами ряд", в котором затесался дебильно смеющийся Малахов.

Брежнев умер, а после начался бесконечный распад: опасные советские хулиганы превращаются в жалких валютных менял с дырками в груди, улицы промышленных городов наполняют американские протестанты-лжепроповедники, магия и паранормальное вспыхивают на руинах уже не существующей страны словно трупные явления — как будто тело генерального секретаря  шевельнулось, простонало, напряглось... И продолжило лежать, разлагаясь. И нечего уже делать в этом гигантском мавзолее, кроме как изучать "русский Танатос".

"Земля" же не просто история про отношения протагониста со смертью. Она про Смерть. Смерть, которая пронизывает буквально все тропы романа: пустые, безвкусные двухтысячные, убогие городишки, где не способны находиться живые люди; герои, чьи нравственные качества тождественны морали нежити, грызущейся друг с другом где-нибудь в Ледяном Озере на дне Ада; полностью отсутствующее будущее, можно подумать, ограниченное какой-то метафизической стеной, при столкновении с которой время сплющивает, а персонажей обрекает на бесконечное проживание момента постижения мёртвого.

Жизнь теплится только в артефактах из прошлой эпохи, настолько далёкой, что та кажется предыдущей кальпой. Конечно же, на ум сразу приходят книги Громова из "Библиотекаря", содержащие в себе силу, способную удержать мёртвое тело Советского Союза от окончательного гниения, а то и вовсе — возродить величие, похороненное под пылью нового, бездушного столетия. Но артефактов в творчестве Михаила Елизарова гораздо больше, чем нам может показаться: люди-артефакты из того же самого "Библиотекаря", многочисленные песни-артефакты в разных произведениях, оружие-артефакты — рассказ "Нагант" и отдельное эссе по теме в сборнике "Бураттини". В какой-то степени Михаил Юрьевич и сам является артефактом, пропускающим через себя ту самую энергию, которую он с восторгом описывает.

Возможно, он для того и собрал вокруг себя, — прямая цитата, — "секту", чтобы оживить хотя бы самую малую долю мёртвой материи, в которой мы обитаем. Подобно князю Ставровскому из старого рассказа "Терек", сливающему своё семя в пропасть, Елизаров окропляет неживую почву своими красно-бурыми пятнами, окрашивая серую действительность современной России цветами циничного, постмодернистского угара, в котором он видит единственную возможность творить свои шедевры. Собственно, за это мы его и любим.