Таиланд — один из редких примеров неколонизированной Азии, где российский фактор сыграл заметную роль.. Готовясь к поездке, решил почитать источники об историческом визите цесаревича Николая Александровича в Сиам в 1891 году. Его дружба с королём Рамой V, дипломатические жесты, ордена и подарки — всё это способствовало и развитию дружеской политики, и культурному обмену через прикладное искусство. Фаберже в этом контексте оказался доверенным и статусным ювелиром, способным порадовать принимающую сторону своим высоким качеством и стилистикой «сделано в Северной Империи».

Меня удивило, насколько персонализированно Фаберже подошёл к этому контакту, создавая совсем не «европейские» вещи, а предметы, глубоко встроенные в местную культуру: нефритовые объекты, буддийские символы, чакры, медальоны с портретами королевской семьи, памятные знаки по восточному календарю.

Всё это было очень красиво и работало на общую цель — дружбу народов и монархов. Королевская традиция, религиозные маркеры и архитектура Бангкока считываются в той же логике модернизации, которую Рама V проводил через право, образование, армию и международные связи, перенимая что-то и от Николая. А Фаберже здесь вписывался в общую стратегию представления государства через искусство, ремесло и систему символического обмена, выстроенную с расчётом на точное считывание адресатом.

В приложении интересный доклад на эту тему от Christel Ludewig McCanless and Annemiek Wintraecken из Колумбийского университета

@mosunovc

Интересный пример того, как стрроится портфельный подход у индустриальных лидеров рынка.

L’Oréal выстроил портфель из четырёх взаимодополняющих дивизионов — Consumer Products, Professional Products, L’Oréal Luxe и Dermatological Beauty как централизованную и уравновешенную архитектуру бизнес модели. Каждый дивизион ориентирован на свою потребительскую зону, ценовые сегменты и каналы распределения, что позволяет компании одновременно покрывать весь спектр рынка — от массового ухода до премиум-люкса и дермакосметики. Такое разделение обеспечивает широкую базу доходов с низкой корреляцией рисков между сегментами рынка.

В основе стратегии лежит принцип комплементарности, а не конкуренции между дивизионами. Массовый сегмент через Consumer Products даёт масштаб и проникновение в рынок, Professional Products укрепляет экспертное влияние и лояльность специалистов, Luxe увеличивает престиж и по сути делает апсейл, а Dermatological Beauty с её научным позиционированием и рекомендациями дерматологов становится двигателем маржинального роста и защитой от циклических спадов и конкурентов. Маржа в ~28% у Dermatological Beauty это уже следствие стратегического фокуса компании, как например в покупке Skinbetter Science и доли в Galderma, плюс стратегические покупки в растущих сегментах дерматологии и персонализированного ухода, чтобы поддерживать маржинальность и инновационность всей группы.

В общем еще раз убеждаюсь что умные люди работают в в некоторых больших компаниях и продумывают свои бизнес модели очень глубоко поддерживая баланс в сегментах и не допуская внутренней конкуренции, что супер важно.

@mosunovc

Воскресный культурный пост.

Наблюдение о контексте отношений мусульманской и европейской цивилизации в предверии поездки в Дамаск.

В IX веке ключевой интеллектуальный разрыв между латинской Европой и мусульманским Востоком проходил по линии владения греческим языком, как основного языка античной науки. Фундаментальные тексты Аристотеля, Евклида, Архимеда, Птолемея были написаны на греческом, который оказался особенно приспособлен к абстрактному и аналитическому мышлению: развитая система словообразования позволяла прозрачно конструировать философские и научные понятия (λόγος, φύσις, οὐσία, ἐνέργεια, αἰτία и др.). Латынь при этом сохранялась как язык церкви и администрации, и к раннему Средневековью перестала быть языком какого либо научного исследования. До XII века европейские учёные в массе своей имели доступ к античному знанию через арабские переводы греческих текстов.

Мусульманский мир, напротив, уже в IX веке осуществил систематическое освоение античного и восточного знания. При Аббасидах в Багдаде был создан Дом Мудрости — переводческий и исследовательский центр, где целенаправленно переводились греческие, персидские и индийские тексты по философии, математике, медицине и астрономии. Переводы сопровождались комментариями и переосмыслением: Аль-Хорезми развивал алгебру, опираясь на индийскую математику; Аль-Фараби и Ибн Сина работали с аристотелевским корпусом как с интеллектуальной системой для всей фундаментальной науки. В результате мусульманская наука IX–XI веков стала хранителем и трансформатором значительной части античного наследия.

Поэтому, при раннем контакте с исламским миром западноевропейская культура активно заимствовала эти достижения. Через Аль-Андалус, Сицилию и зоны крестоносных контактов в Европу проникали арабские версии трудов Аристотеля, медицинские и философские сочинения Ибн Сины, комментарии Ибн Рушда, математические методы Аль-Хорезми. Однако начиная с позднего Средневековья гуманистический проект выстраивает иную историческую оптику: утверждается идея прямой преемственности между античной Грецией и Европой Ренессанса, в рамках которой вклад мусульманского мира последовательно минимизируется. Формируется нарратив, согласно которому исламская цивилизация лишь «искаженное зеркало» античного знания, да еще и искаженное религиозными различиями и цензурой. Все это еще и закрепилось после экспансии Османской империи в XV веке.

В итоге культ античной греко-римской цивилизации, усиленный гуманистами Ренессанса, и страх перед османской мощью совместно приводят к разрыву с представлением о единой средиземноморской истории. Европа постепенно отказывается от осознания себя как части общего культурного пространства, сформированного взаимодействием христианского, мусульманского и иудейского миров, и начинает конструировать собственную идентичность через изоляцию и выборочное переписывание прошлого.

Есть о чём задуматься и сегодня: контекст вновь меняется, и нарастающий разрыв между культурными традициями Европы, США и Ближнего Востока снова подталкивает к изоляции и переосмыслению. Куда в этот раз качнётся маятник — вопрос.

@mosunovc

пример книги Аристотеля в переводе Абū аль-Валид Мухаммад ибн Ахмад ибн Рушд (1126–1198), известный в латинском мире как Аверроэс.

В первый весенний день невольно думаешь о том, когда вернётся солнечная и тёплая погода. И так совпало, что сегодня на торгах Sotheby’s я увидел картину Клода Моне Maison de jardinier — работу, в которой художник по сути встречает новый свет. Именно таким для него стал январь 1884 года, когда он приехал писать в Бордигеру.

Он отправился на Лигурийскую Ривьеру, в Бордигеру, в январе 1884 года и провёл там почти три месяца — до апреля. До этого, в декабре 1883 года, он уже побывал в этих местах вместе с Ренуаром, но вернулся один, чтобы работать самостоятельно. Средиземноморское солнце, экзотическая для него растительность — пальмы, цитрусовые, густые сады — резко отличались от привычных ему пейзажей Нормандии и Иль-де-Франса. Бордигера казалась ему почти «феерической»: каждый цвет и каждый контраст требовали нового живописного решения.

Maison de jardinier — это такая пасторальная идиллия. Густая, почти хаотичная зелень цитрусовых деревьев и пальм заполняет большую часть холста и доминирует над архитектурой. Дом садовника и вилла Франческо Морено лишь частично видны сквозь листву. Моне писал на открытом воздухе, маслом на холсте, стремясь точно передать интенсивность света и насыщенность цвета. Контраст белых стен и терракотовых крыш с ультрамариновой синевой моря создаёт чёткую композиционную структуру внутри этой природной «перегруженности».

Бордигера стала для Моне настоящим испытанием. В письмах он жаловался на сложность мотивов и чрезмерную плотность растительности, но именно здесь он создал около сорока работ, посвящённых этому месту. Опыт работы с новым, ослепительным светом и насыщенной палитрой стал важным этапом в его развитии и предвосхитил будущие серии — «Стога сена», Руанский собор, виды Темзы и поздние «Кувшинки». Maison de jardinier фиксирует момент, когда художник выходит из привычной среды и проверяет возможности своего метода в совершенно ином климате и цветовой реальности.

@mosunovc

Навеяно событиями на Ближнем Востоке.

Мы привыкли считать бесконечность синонимом «очень много», но в математике это строго различаемое понятие. Георг Кантор в 19в. показал, что бесконечности отличаются по мощности: натуральные числа образуют счётную бесконечность, а действительные числа на отрезке от 0 до 1 — несчётную. Его диагональный метод доказал: как бы мы ни пытались перечислить все такие числа, всегда существует число, отсутствующее в списке. Следовательно, не всякая бесконечность эквивалентна другой — даже «без конца» имеет структуру и градации.

Этот принцип полезен и за пределами математики. В конфликтологии выделяют так называемые неустранимые конфликты — долгосрочные противостояния, укоренённые в истории, идентичности и вопросах безопасности. Они создают ощущение бесконечного цикла, потому что не решаются быстрыми соглашениями и не исчерпываются одной фазой переговоров. Однако длительность не равна бесконечности: это характеристика сложности, а не отсутствия предела.

Исследования социальной психологии показывают: когда стороны воспринимают конфликт как уникальный и не имеющий аналогов, усиливается фатализм и снижается готовность к компромиссам. Если же появляется понимание, что другие тяжёлые конфликты завершались соглашениями, меняется сама рамка восприятия — от неизбежности к возможности изменений. Ощущение «это никогда не закончится» часто возникает быстрее, чем формируется историческая длительность конфликта, особенно в периоды резкой эскалации.

Математика различает бесконечности по мощности; социальная реальность различает конфликты по структуре. Длительность и повторяемость не делают войну бесконечной в строгом смысле — перед нами всегда конечное число акторов, ресурсов, решений и точек перелома. Бесконечность в математике — абстракция без предела; в политике предел существует, но он зависит от выбора. И главный вывод, возможно, в том, что ощущение бесконечности — это психологический эффект, тогда как завершение конфликта — результат структурных изменений и конкретных действий.

@mosunovc

Выкладываю запись вчерашнего разговора с Михаилом Бурцевым — моим другом и партнером, исследователем в области искусственного интеллекта и Landau AI Fellow в London Institute for Mathematical Sciences.

Мы поговорили о том, где сегодня реально применяются современные модели искусственного интеллекта в биологии и медицине, какие ключевые задачи они уже помогают решать, какие фундаментальные проблемы ещё стоят перед исследователями — и какое будущее нас ждёт, когда эти ограничения будут преодолены.

Одна из самых интересных идей разговора — что ДНК, РНК и белки можно рассматривать как язык, который эволюция писала миллиарды лет. И сейчас большие языковые модели начинают учиться читать этот язык жизни — примерно так же, как они научились работать с текстом или кодом.

Получился очень понятный и одновременно довольно фундаментальный разговор о том, как AI трансформирует методы исследований в биологии.

@mosunovc