Ад начался не с огня, а с парализующего выбора в ледяном чистилище, пахнущем ванильным декадансом. Осик, последний из рыжих манулов, существо, в чьих жилах текла кровь древних ханов и дикая меланхолия осенних сумерек, стоял в ступоре перед холодным сиянием морозильной витрины.
«Шоколадное наслаждение» или «Карамельный взрыв»? Этот ебучий экзистенциальный кроссроудс сломал ему хребет воли. Время, эта проклятая иллюзия, текло сквозь пальцы, как песок из дырявого кармана пропойцы. Он уже опаздывал на построение тот ежедневный фашистский карнавал, где тупоголовые шакалы в униформе отбывали номер перед такими же тупоголовыми шакалами, но с блестящими жетонами на груди.
И тогда его охватила паника. Дикая, животная, первобытная. Он схватил первый стаканчик, что попался под лапу жёлтый, как те самые проклятые листья, что манили его своим тихим безумием, и рванул прочь, в адскую гонку против собственной судьбы.
Дорожка была мокрой от вчерашнего дождя и чьих-то похмельных блевот. Воздух свистел в ушах. Сердце колотилось, как ампутатор в руках пьяного хирурга. Он нёсся, этот пушистый ублюдок, нёсся к призрачной цели, как последний из грешников, надеющихся отмолить свои грехи у ворот чистилища.
И вот она. Чёрная, маслянистая, зловонная ловушка. Лужа. Но не простая лужа. Это была квинтэссенция всей грязи этого ебучьего мира, сгусток вселенского негатива, выплеснувшийся на асфальт из самых нижних колец ада. А на краю сучок. кривой, острый, торчащий, как палец судьбы, указывающий в никуда.
Его хвост великолепный, пушистый атрибут его породы зацепился за эту деревянную пику с щелчком сломанной шеи. Закон физики, этот садистский ублюдок, неумолимо швырнул его вперёд. Он не упал. Он ЕБАНУЛСЯ. Всем своим существом. С разбегу. В чёрную, липкую, ебучую грязь.
Поднялся он уже другим. Не Осиком, любителем листьев и мороженого, а грязным чмом. Склизкая чёрная жижа стекала с его морды, забиваясь в уши, в нос, в глаза. Он был воплощением унижения, ходячим памятником собственному идиотизму.
Он пришёл на построение. Строй ощетинился, как один большой муравейник, почуявший чужака. Запахло кровью. Командир, существо с глазами-щелочками и душой бухгалтера, издал хриплый звук, полный презрения.
Маленького манула вывели перед строем. Это был не ритуал, а публичная казнь. Руки в сажевых перчатках сорвали с него погоны те самые тряпочные иллюзии порядка. А потом яма. Не метафорическая. Реальная, бетонная, воняющая дешёвой водкой, мочой и отчаянием.
Там сидели они. Ебунявые алкаши. Последние из людей, окончательно отринутые системой. Их глаза были стеклянными, их смех — сиплой агонией. Они тыкали в него окурками, бормотали похабные стишки. Никаких жёлтых листьев. Никакого шоколадного мороженого. Только смрад и безысходность.
И он сдался. Не просто расстроился. Нет. Его душа, и без того израненная абсурдом бытия, просто выскользнула из этого перепачканного тела. Она отключилась. Отменила подписку на это дерьмо.
Маленький манул Осик расстроился. И сдох. Прямо там, в яме, под аккомпанемент пьяного храпа и всхлипов. Его последней мыслью был стаканчик с мороженым, ускользающий в кромешную тьму.