Перед каждым из них бокалы игристого, даже перед семнадцатилетней Вальбургой. Она сжимает ладонь Дру под столом. Раз, два, три, крепче. Старт назначен на полдень, еще пять минут. Из динамика мурлычит голос Коула. Такой теплый, ласковый, неуместный. На самом деле, Вальбурге и Дру страшно. Новый прекрасный мир ждет их, и все уже решено. Вальбурга успокаивает себя: это нормально бояться перемен. Скоро, совсем скоро свершится то, к чему она готовилась всю сознательную жизнь.

«Wow, I thought love was much softer than that
For the most disturbing sound»

Дру царапает ногтем изгиб кисти, и Вальбурга присоединяется к ликующим голосам:
— Toujours Pur!

Вдалеке гремит, будто ты спрятался дома от грозы. Только какой силы должен быть гром, чтобы можно было услышать его на глубине двухсот шестидесяти футов под землёй?

***
Под ботинком хрустнуло стекло. Будь оно неладно, овцекулью подошву попортит, потом снова латать. Он наклонился в поисках чего-то полезного. Только осколки. Когда-то, возможно, они были посудой под стать изящному резному столу в центре отсека. 

Странное место. Металлические стены обили черным бархатом, на них стандартные для любого убежища плакаты, но подписи на непонятном языке, и рядом с ними висел зеленый ковер. Или как такие штуки называются? Римус наморщил лоб, слово вертелось на языке. 

Что-то из старой жизни, из толстой книжки сказок. 
Гобелен. Точно! Дерево с лицами и подписями. Вчитываться он не стал, попробовал отодрать гобелен, в поселении любые тряпки пригодятся.

Сначала ничего не выходило, потом он достал нож, потыкал им с разных сторон, полотно начало поддаваться. Следовало осмотреть оставшиеся два отсека и побыстрее уходить, пока не наступила ночь. Охотиться он не собирался.