«Дорогой мой!
Вчера получил твое письмо от 2 января, большое тебе спасибо. Извини меня, что я тебе не писал до сегодняшнего дня, не знал номера твоей полевой почты. Ты пишешь, что тебе пришлось совершить малый поход, но его с моим сравнить нельзя. Надеюсь, что тебе еще не предстоит путь на восток.

Если тебе придётся ехать на восток, тогда тебе надо будет проехать большое расстояние по железной дороге. Смотри только, чтобы не попасть в моторизованную часть. Как ты провел Рождество и Новый год?

Несколько дней назад я получил письмо и посылку. В последние месяцы мы пережили большие трудности. Отступательный марш не так красив, как наступление. Автомашины не могли ехать потому, что были взорваны. Отступательный марш, который уже позади, отнял у нас всю радость.

В мою машину попал также цельный снаряд, но к счастью мне повезло, я успел отойти на 100 метров. У меня было такое состояние, как будто у меня обезьяна вши искала.

Я пишу тебе о вшах потому, что их здесь масса. Надеюсь, что тебе с ними познакомиться не придется, они могут свести с ума.

Сейчас хочу тебе написать кое-что о нашем отступлении. Мы находились на Дону — в 200 км от Сталинграда. Впереди шоссе. Мы были готовы к бою. Линию фронта занимали итальянцы и румыны. Русские прибыли с необыкновенным количеством танков и атаковали сначала румын. Румыны испугались и убежали. Ты не можешь себе представить этой картины, как они, спасаясь бегством, очистили поле боя. Удержать их не было никакой возможности. Пользуясь этим, русские нас окружили, это называется опять нас отбросили.

14 дней были в окружении, это слишком тяжело. Хуже всего, что у нас кончились боеприпасы и поэтому мы продолжали бежать. Мы были вынуждены отступить на 200 км, а в то же время передний край обороны разбит.

Надеюсь, что этого больше не будет. Мы должны уехать во Францию на формирование или нас совсем расформируют. Это был бы большой удар. Хотя мы числимся в танковой дивизии, но что же ты сделаешь, если нет танков.

Машин у нас тоже мало. Письмо обязательно уничтожь. На сегодня хватит, пиши дальше.

Поздравляю, Вернер».

Бренчит о камень ключ, гремит засов.
Ходи по камню до пяти часов,
Жди: резкий ветер дунет в окарино
По скважинам громоздкого Берлина –
И грубый день взойдет из-за домов
Над мачехой российских городов.

«Русские писатели в эмиграции – почетные, печальные, на век неприкаянные бродяги. Кроме немногих. В числе этих немногих либо те, кто приобрел европейское имя, либо те, кто до потери писательского облика слился с избранными ими политическими группировками. Когда я попадаю в дом писателя-эмигранта, меня охватывает предчувствие удушья. Сюда не доходит голос России. Здесь безразличны волнения приютившей эмигранта страны. Нет и признака той освобожденности от страха за себя, от эгоцентризма, от маленькой запасливости, которые сходят до минимума, когда человек страдает в родном городе, среди близкой ему и однородной человеческой массы».

Когда Н. К Крупская перед выставленным бюстом моим в Москве сказала: “это – кусок Ленина” – я понял, что цель моя – передать в своей работе вечную динамику В. И., его вечное стремление вперед, его железную силу воли, увлекавшую массы за собой – мною достигнута.

«Вокруг длинного стола в большом зале советского посольства, под насмешливым взглядом Ленина, толкались сотни гостей из числа блестящих представителей светского общества, иностранные дипломаты всех сортов и всех стран, деловые люди, заинтересованные в торговле с Советским Союзом, профессора всех факультетов, за исключением теологического, половина немецкого генералитета. Тесно прижатые друг к другу, они толпились вокруг стола, стараясь с помощью локтей и через головы стоящих впереди добраться до икры, которая была сервирована на льду, до длинных плоских блюд с заливной форелью, до копченой осетрины, до разнообразнейших бутербродов, а также до графинов с водкой и бутылок с красным крымским вином, в то время как вдоль стен рядами стояли офицеры Красной армии в чрезвычайно скромных темно-серых мундирах с простыми красными галунами и терпеливо, без всякого выражения созерцали суету.

Я присоединился к Эрнсту Юнгеру, который был здесь впервые. Он долго и задумчиво рассматривал пеструю толпу, а затем произнес на своем медлительном нижнесаксонском диалекте: „Нет, в самом деле это же сборище лемуров! Куда ни глянь, везде рожи недочеловеков, особенно вон тот верзила с цепью на шее!“ „Тсс! — сказал я. — Это же Заам, берлинский обер-бургомистр!“»