Один из кумиров нашей дореволюционной интеллигенции Н.К. Михайловский называл Достоевского жестоким талантом, имея в виду его патологическое, по мнению критика, пристрастие к изображению человеческих страданий. Интересно, что Михайловский сказал бы, заглянув в тексты современных русских писателей? Какой эпитет употребил бы сегодня, когда даже юная дебютантка с наружностью тургеневской барышни считает своим долгом поместить в романе сцену группового изнасилования героини или, на худой конец, пытки трехмесячного котенка озверелыми школьниками – то и другое, разумеется, щедро приправленное неумелой матерщиной?

От авторов, питающих склонность к подобного рода кровожадной и сексуализированной прозе (а имя им легион), мне пару раз приходилось слышать: мол, что поделать, не мы такие – жизнь такая. Но не устану отвечать: нет, ребята, это именно вы такие. А еще этим авторам не худо бы помнить, что жизнь подражает искусству (терпеть не могу Уальда, но тут с ним полностью согласен). И если где-нибудь школьники действительно пытали котенка... то нет, в этом, конечно, повинен не ваш плохонький роман, о котором они вряд ли слышали. Но в общий состав атмосферы, которой дышали эти школьники, в ее постепенное отравление продуктами мертвой, расчеловеченной культуры – не вы ли, дражайшие, внесли свою лепту?

Наблюдая за конфликтом Европы и США из-за Гренландии нельзя не вспомнить знаменитую Гарвардскую речь Солженицына. Тогда, полвека назад, он говорил о постепенной утрате Западом мужества – вплоть до полной неспособности постоять за себя перед лицом внешней угрозы. Конечно, сейчас его слова в большей степени относятся к Европе, чем к США: последние в лице Трампа проявляют как раз агрессивную мужественность – внешне, по крайней мере. Но и нынешнее поведение Штатов тоже метко описано Солженицыным, замечавшим, что “этот упадок мужества иронически оттеняется внезапными взрывами храбрости – против слабых правительств, или никем не поддержанных слабых стран, заведомо не могущих дать отпор”. Гарвардская речь – вообще по-настоящему пророческий текст, как и многое написанное и сказанное Солженицыным. Так, он еще в конце 70-х указывал на возможность войны между Россией и Украиной – и это в ту пору, когда Советский Союз многим казался несокрушимым.

Но возвращаясь к Европе – до чего же странно и жалко наблюдать за ее “попытками” отстоять Гренландию. Напомню: в Европейском Союзе проживает 450 миллионов человек (вместе с Британией – все 500), его экономика – вторая в мире после США. И вот, эта густонаселенная, сверхбогатая, многомудрая Европа посылает для защиты острова (который исторически и де-юре – стопроцентно датский) не то два, не то три десятка солдат... Мало того – при первом же окрике Трампа отзывает их обратно, да еще и что-то мямлит в свое оправдание: мол, вы не подумайте чего, мы это просто так, на всякий случай, мы вообще-то за мир... Глядя на происходящее, как-то не верится: неужели эти самые европейцы когда-то повелевали почти всем земным шаром? Неужели это у них были викинги, рыцарские турниры, Крестовые походы и плеск колумбовых парусов над покоренной Атлантикой? Что с ними случилось? Ведь даже крошечный десятимиллионный Израиль, противостоящий, по сути, всему исламскому миру, выглядит многократно мужественнее.

Будь во главе Европы другие люди, нынешняя “битва за Гренландию” могла бы стать для нее уникальным историческим шансом. Противостояние с США за этот огромный полуночный остров могло бы способствовать пробуждению самосознания европейцев, памяти о том, что в их жилах течет кровь викингов и крестоносцев. И, может быть, тогда процесс одряхления удалось бы остановить и даже – кто знает? – обратить вспять. Только представьте: громадные острые скалы, льды, обросшие инеем вертолеты, стрекочущие в полярной ночи, и зарывшиеся в снег суровые датские и норвежские батальоны, полные решимости там, на краю света, остановить заносчивый Винланд... Ведь это готовый эпос – а именно эпос лежит в основе всякого национального сознания. Но ничему этому не бывать – увы, процесс одряхления зашел слишком далеко.

Что ж, похоже, какие-то люди на самом верху решили все-таки постепенно задушить Телеграм. Если это случится, прошу искать меня Вконтакте. А вот людям наверху следует помнить, что заваривание крышки котла - наихудший способ бороться с избыточным давлением в нем.

Перечитывая Домбровского, подумал о том, что никогда никакая сила в мире не сможет реабилитировать сталинскую эпоху – и советский проект в целом, – пока существуют такие тексты как “Хранитель древностей” и “Факультет ненужных вещей” (а еще “В круге первом”, “Архипелаг ГУЛАГ”, “Белые одежды”...). Подпольная русская литература победила социализм, вместе со всей его репрессивной системой и пропагандистским оркестром – победила одной только силой художественного слова и убеждения. Не труды историков, не разоблачительные киноленты, не даже личные свидетельства жертв этой системы (которые, не облекись они в форму гениального текста, никогда не оказали бы такого влияния на умы), а именно русская литература – то есть, собственно, слова на бумаге. И ведь как еще распространявшиеся – из рук в руки, в “слепых” машинописных копиях, из-под полы...

Наши современные левые дружно надрывают глотки у себя в фейсбуках, стараясь обелить своих кумиров, Сталина и Берию (мол, “не все было так однозначно” и т.п.). Других конечно тоже – у них там целый пантеон, – но этих двоих в особенности. В юности я состоял в одной левой организации и хорошо знаю: для них это настоящие божества. В гипотетическом выборе между Сталиным и социализмом современный русский левак не колеблясь выберет Сталина – с ним они готовы строить что угодно, даже теократическую монархию. Так вот, левые понимают: чтобы попытаться возродить советский проект, прежде нужно отмыть статуи кумиров от крови. Но даже если они когда-нибудь придут к власти (чего нельзя исключать) и в их руки попадет вся государственная пропагандистская машина, им уже никогда не вернуть красной идее того возвышенного ореола, которым она когда-то обладала. Именно потому, что красная идея для них неотделима от сталинского мифа. Намертво привязав себя к этому усатому трупу, они заранее обрекли себя на поражение. Да, на какой-то срок захватить власть и снова одурачить массу он вполне могут, но в исторической перспективе их дело обречено. Просто потому что существуют Домбровский и Солженицын, Мандельштам и Платонов, Дудинцев и Шаламов. И великая художественная сила их текстов, с которой – твердо верю в это – никогда не сможет совладать никакая пропаганда.

Прочитал любопытную статью в немецком издании “Die Welt” (перевод доступен на Иносми). Оказывается, все больше молодых немок отказываются от отношений с мужчинами – не потому, что проявляют влечение к представительницам своего пола, а потому что разочаровываются в мужском. Сходные процессы наблюдаются и в остальной Европе, и повсюду число таких женщин только растет. Явление это получило название гетеро-фатализма. У нас это назвали бы как-нибудь живее и человечнее, скажем, добровольным безбрачием, но на Западе сейчас на всё стараются навесить такие вот наукообразные ярлыки. Не потому ли, к слову, современная западная мысль так холодна и суха, оттого что там любое явление, в том числе и трагическое, непременно втискивают в мертвую оболочку какого-нибудь латинского или древнегреческого термина?

Но вернемся к молодым европейкам. Распространившийся среди них гетеро-фатализм сами женщины объясняют тем, что в отношениях с мужчиной получают меньше, чем, на их взгляд, заслуживают, и, стало быть, вся эта сложная эмоциональная игра не стоит свеч. В общем, “ты царь – живи один”.

Странность в том, что западные общества – самые феминизированные в мире, и мужчина там уже давно воспитывается в сознании своей родовой вины перед женщиной, своего неоплатного долга перед ней. Например, в Штатах еще не так давно активно боролись с “токсичной маскулинностью”, то есть буквально заставляли мальчиков в детских садах надевать платьица и писать сидя – чтобы вытравить из них проклятую патриархальность. Всё это, конечно, не может не сказываться на отношениях. Западный мужчина боится уже не просто поднять на женщину руку (это-то как раз хорошо), но даже сказать ей громкое слово, чтобы не быть обвиненным в каком-нибудь харрасменте или виктимблейминге. И вот, в этих обществах вдруг – гетеро-фатализм...

Таким образом складывается парадоксальная ситуация: чем более феминизированной является страна, чем больше прав в ней предоставляется женщинам, тем сильнее женщины там недовольны мужчинами. И вовсе не потому, что те утрачивают мужественность, превращаясь в размазню, в клейстер, во фруктовое желе – о, если бы так! Нет – а потому что те “недостаточно отдают им в браке”.

Означает ли это, что нужно отнять у женщин права, чтобы сохранить в западных странах семью – а следовательно, и сами эти страны?

Разумеется, нет. И даже феминистки здесь, по-хорошему, ни при чем. Феминизм – только следствие, подлинная причина в другом.

Причина эта – комфорт. Любой народ, достигший пределов благополучия, неизбежно начинает разрушать сам себя, расшатывать те самые основания, на которых стоит. Комфорт – самая страшная болезнь из всех. Пошлите народу гуннов, татаро-монгольское иго, а в придачу бубонную чуму и коронавирус, и он выстоит, возродится, а позднее еще и сотворит великую культуру. Но пошлите ему комфорт, и его уже ничто не спасет.

Сначала такой народ утрачивает религиозность, затем свое национальное самосознание, а в самом конце – то фундаментальное, родовое, что, казалось бы, никакая сила разрушить не может: притяжение между мужчиной и женщиной. И вот тогда уже наступает смерть.

Всякий раз, когда ты принимаешься за новую большую вещь – в моем случае это третий роман, работу над которым начал на днях, – самое пугающее, но и самое притягательное в ней – неизвестность. Каждый хоть сколько-нибудь амбициозный автор всегда убежден в такую минуту: потенциально это – выдающийся текст, может быть даже шедевр. Вслух он, скорее всего, никому об этом не говорит, но про себя обязательно думает так – иначе бы не стал приниматься. И это сознание – что в руках у тебя нечто исключительное – кружит голову, захватывает дух и заставляет в волнении ощупывать на голове невидимую треуголку... Но оно же вызывает великий страх, ведь эта возможность – возможность шедевра – только потенциальная. И с не меньшей и даже с большей вероятностью тебя ждет неудача или вовсе полный провал, неспособная к полету фанерная развалюха вместе грезившегося биплана, красиво взмывающего в воздух... Это путешествие – путешествие к финальной точке и ответу на вопрос, чем же все-таки был твой замысел, бипланом или развалюхой – одно из самых дорогостоящих в жизни. На него предстоит потратить годы труда и некоторое неизмеряемое количество нервных клеток, которые, как известно, не восстанавливаются. В этом путешествии у тебя будет всего два спутника: страх, который не даст тебе расслабиться, и надежда, которая не позволит тебе пасть духом.

Современный писатель может рассчитывать на две основные формы вознаграждения своего труда: литературные премии и гипотетические высокие гонорары – в случае, если его книга станет бестселлером. Возможность получения того или другого (или всего сразу) – немногим вероятнее выигрыша джек-пота в лотерею. И все-таки главной побудительной причиной являются, на мой взгляд, не премии и не гонорары, а именно этот крошечный, измеряемый миллионами долями процента шанс, что ты скажешь миру нечто важное и впишешь свое имя в историю литературы. Именно этот шанс, а не заветные деньги в издательских и премиальных мешках побуждает тысячи людей забывать обо всем на свете, иногда даже бросать работу (вспомните хотя бы Маркеса, который на целый год заперся в гараже) и отправляться в долгое путешествие с непредсказуемым исходом. Вот и я оказался в их числе – сам уже не помню, когда и как.

В качестве иллюстрации пусть будет это фото первого полета братьев Райт – одно из самых духоподъемных в истории. Словом, не бойтесь браться за большие замыслы, друзья. И пусть ваш “Флайер” сотню раз бесславно шлепнется на землю, как знать – может быть, в сто первый он все же воспарит над равниной.

Друзья, уже через неделю, 12 февраля, в магазине "Республика" состоится презентация моих "Археологов". Приходите, буду очень рад!

Антон Осанов – определенно один из лучших литературных критиков страны. Может быть даже лучший. Однако лично меня восхищают не только его рецензии и эссе (кто еще не читал, обязательно сделайте это), но и его почти экстремальная честность. Ведь очевидно, что после такого поста никакая литературная премия ему не светит. Во всяком случае, ему точно не светит премия “Слово” – самая денежная в стране. Антону ничего не стоило смолчать и через годик-другой оказаться в числе финалистов в номинации “критика”, и даже взять эту золоченую статуэтку. Но он, как видите, не сделал этого. Что ж, пока у нас есть такие люди, русская литература еще поживет.

Не могу не поделиться этим замечательным отзывом. Да, вы не ошиблись, уважаемый Имярек (простите, не знаю вашего настоящего имени-отчества) – я действительно люблю этих простых русских мужиков, вот этих вот самых, в грязном камуфляже, от которых вам портянкой разит. В свое время я делил с ними хлеб и кров – и имею все причины уважать их. Что же касается того, что они якобы повинны в “той безнадёжности, которая нас окружает”... Вот тут вы как раз ошиблись. Именно на таких, как они, всё и держится – в том числе ваше право и возможность писать о литературе и других прекрасных вещах, и с легким сердцем презирать этих “грязных маглов” со своего высокого блогерского насеста.

Для полноты картины поделюсь еще одним отзывом, Михаила Трофименкова из “Коммерсанта”. Рецензия Трофименкова вышла еще месяц назад, но сейчас у нее появилась отличная пара. А заодно – повод задуматься над мышлением людей, чьи глаза зашорены идеологией, притом в данном случае идеологией совершенно противоположной. Ведь что интересно: для одного рецензента я – любитель “грязного” простонародья (от которого, оказывается, все беды на Руси), для другого – ненавистник этого самого простонародья. Один считает меня ватником (слово это не произносится, но намек очевиден), другой – замшелым либералом и чуть ли не врагом России. И как тут рассудить? Призадумаешься.

Человечеству не обойтись без новой объединяющей идеи – во всяком случае, если мы не хотим сойти со сцены как биологический вид. Потребность в такой идее возрастет, когда замолчат пушки (на время конечно; будем надеяться, что этот период продлится достаточно долго) и наша духовная нагота, о которой война всегда помогает забыть, станет очевиднее. Впрочем, эта потребность и сейчас никуда не девалась: универсализм, или глубинная жажда единства со всеми людьми на земле, издревле был присущ всем наиболее ярким национальным культурам. Для меня наилучшей объединяющей идеей, конечно, была бы такая, в основе которой лежал бы христианский идеал. Ведь что можно придумать лучше истины, что единственный путь к победе над смертью – любовь?

Но дело даже не столько в самой этой новой идее, сколько в человеке, который явит ее миру. Никакая идея в действительности неотделима от личности ее провозвестника. Вложите самую умную и возвышенную идею в уста обыкновенного человека, и за ней никто не пойдет – или, во всяком случае, пойдут немногие. Но возьмите самую простую и вложите ее в уста выдающейся личности – и за ней пойдут миллионы. Не только пойдут, но будут готовы за нее умереть. В этом тайна и величие личности. Наука объяснила бы это биологически: просто масса идет за альфа-самцом, то есть сильнейшим ее представителем. Да, но что такого альфа-самцового было в кротком Иисусе из Назарета, добровольно принявшем позорную смерть на кресте? Или в юной сельской простушке Жанне д’Арк, единственное воинское дарование которой состояло в способности держать знамя в руках?

Что бы там ни думали наверху, какие старания ни прилагали бы, пытаясь обелить свое скороспелое детище, мессенджер Мах навсегда останется в глазах населения символом принуждения. И не того державного принуждения, которое наш народ в иные моменты истории готов принимать как необходимое зло, а обыкновенного чиновничьего, всегда вызывающего в низах лишь глухую враждебность. Напротив, Телеграм был и остается едва ли не единственной отдушиной, где мы пока еще можем делиться своими мыслями, не опасаясь окрика сверху. Именно отсутствие такой отдушины когда-то оказалось фатальным для Советского Союза. Продукты полураспада – энергия свободной мысли, безвыходно запертой на кухнях и в черепных коробках – долго копились в общественном организме, когда же клапан наконец открыли, было уже поздно.

В таких ситуациях снова и снова задаешься вопросом: ну почему они не учат историю? Притом ведь потребность в свободном высказывании имеют не только либералы и западники (как почему-то уверены наши чиновники), но и люди вполне консервативных взглядов. Больше того, возможность свободно высказывать свои мысли – вещь до того парадоксальная, что в ней нуждаются даже ультралоялисты и откровенные прихлебатели, у которых нет-нет да проскальзывает мыслишка, расходящаяся с линией партии. И вот даже у последних эту свободу капля за каплей отнимают.

Впрочем, русская история гибка и извилиста, и в ней иногда случаются причудливые повороты. Все ведь помнят, как недавно прокремлевский политолог Марков неожиданно получил статус иноагента? Как знать, может быть, пройдет время и мы прочитаем в ленте дивную новость: “Мессенджер Мах решено замедлить из-за нарушения российского законодательства”...

Завтра выступлю на книжном фестивале "Весна близко" в Воронеже. Расскажу о своем пути к большому роману и о великой русской глубинке, где этот роман когда-то задумывался и рождался на свет.