Признайтесь, в моменты социального истощения вы ведь тоже мечтали не о страсти, а о… функциональном партнерстве? О брачном агентстве, куда сдаёшь анкету с пунктами: «не сворачивает зарядный шнур в уродливую улитку», «не носит рюкзак без острой необходимости» и «смотрел хоть один фильм, где главный герой — не цисгендерный мужчина, несущий бремя познания мира». За доплату — «не закатывает рукава рубашек». Идеал? Для меня, выпускника школы экзистенциальной тревоги, — да.

Именно так я и восприняла «Материалистку» Селин Сон — комфортнейший зачин романтической истории для тех, кого от слов «любовь зла» бросает в нервную дрожь. Здесь всё логично, опосредованно и безопасно.

Люси (Дакота Джонсон, мой эталон земной красоты, и это единственный неоспоримый факт в этом тексте) — блестящий агент такого брачного агентства. Она не сваха, она — HR-менеджер вашего счастья. Её клиенты не влюбляются, они заключают взаимовыгодную сделку по закрытию гештальтов. Любовь здесь есть, но это любовь к самому себе, опосредованная через идеально подобранного партнёра. Функционально, логично, безопасно. Рай для контроль-фрика.

Сюжет обманчиво прост: на шикарной свадьбе Люси сталкивается с двумя мужчинами. С одной стороны — Гарри (Педро Паскаль, чья харизма могла бы продать эскимосам лёд). Он «единорог»: богат, стабилен, честен. Их отношения — мечта прагматика: ты — мне финансовую безопасность, я — тебе безупречную спутницу. С другой — её бывший, Джон (Крис Эванс, чьё присутствие на экране если не заставляет пересмотреть жизненные ориентиры, то как минимум громко вздохнуть). Бедный, неустроенный актёр, привет из прошлого, где пахло дешёвым пивом и безнадёжностью. Он — ходячее напоминание, что Люси когда-то была способна на иррациональные, невротические и совершенно человеческие поступки.

И вот выверенная математика Люси дает сбой. Логика кричит: «Выбери Гарри! Выбери предсказуемость!». Но фильм мастерски вскрывает нерв, который оказывается куда глубже. Ключом становится шокирующий для жанра эпизод с сексуальным насилием, которое переживает одна из клиенток Люси, Софи (блестящая Зои Уинтерс).

Эта сцена — не просто «тёмный поворот» для остроты сюжета. Это взрыв всей философии Люси. Её безупречная система, вера в то, что человека можно проконтролировать, как товар на полке, — всё рассыпается в прах. Профессиональный крах указывает на личный: если твой метод не работает в офисе, может, он бесполезен и в жизни? Эта травма выбивает из Люси вытесненную человечность. Она понимает, что, пытаясь оградить себя от боли непредсказуемости, она создала систему, которая боль не предотвращает, а лишь маскирует, делая её ещё чудовищнее — потому что приходящей из-под маски «идеального соответствия».

Именно этот провал заставляет Люси увидеть разницу не в категориях «богатый/бедный», а в категориях «безопасность/присутствие». Гарри предлагает безопасность контракта, надёжную гавань. Но он не готов к непредсказуемости настоящей человеческой боли. Джон — тот, кто готов забрать тебя среди ночи, не задавая вопросов. Кто не предлагает шелковых наволочек, но предлагает себя — целиком, с его хаосом и готовностью быть рядом, когда твой выверенный мирок рушится.

Выбор Люси теперь сложнее — это не просто выбор между богатством и бедностью. И даже не выбор между стабильностью и хаосом. Это выбор между безопасностью одиночества и риском близости.

Фильм Селлин Сон подводит нас к простой и старой как мир мысли: любовь — это не про контроль. Это про доверие. Доверие к другому человеку, которое всегда сопряжено с риском быть раненым. И именно этот риск, эта пугающая непредсказуемость, и есть единственный путь к чему-то настоящему. Любить — значит согласиться на хаос другого человека, прижав его к своему собственному, такому же несовершенному сердцу.

«Материалистка» — это не история о том, что логика плоха, а чувства хороши. Это история о том, что самая прочная стабильность рождается из смелости принять непредсказуемость. Что можно составить идеальный список требований к партнёру, но забыть внести в него главный пункт: «…готов быть рядом, когда система даст сбой».

Разговор о кино состоялся за завтраком. В понедельник вечером наше «Динамо» благородно подставило щёчку и получило 1:4 от «Шанхайских Драконов». Соответственно, утро вторника встретило нас всеобщей мрачностью и глубочайшим недовольством мирозданием.

Я как человек, у которого в жизненной программе прописаны хиханьки да хаханьки, на матче пару раз, забывшись, вскакивала с криком «Ура!», когда Драконы забивали. Ну а что? Красиво же! Пока атмосфера не накалилась настолько, что кому-то из наших игроков благодарные фанаты начали предлагать вправить ноги в несанкционированные анатомические зоны. Пришлось радоваться сидя, демонстративно хлопая ресницами.

Так вот, вторник. Завтракали в наряженном молчании, и на мои упражнения в остроумии о вчерашнем демонстративно не реагировали. Зато, разумеется, в ход пошли рассуждения о спортивных фильмах и попытки меня ими пристыдить. А я такой подход не уважаю. Во-первых, потому что это важный и сложный жанр. Во-вторых, почему все претензии насчёт «Легенды №17» льются на едва проснувшегося кинокритика с блином во рту, которого ещё и под столом пинают? Но я справилась. Отбилась шквалом названий фильмов, которые оппоненты не смотрели, заявила, что даже самый паршивый фильм о хоккее не может быть так паршив, как вчерашняя игра. После чего стратегически отступила в ванную.

Не то чтобы беседа выдалась продуктивная, зато наталкивающая на размышления. Я — мировой болельщик. Могу искренне, со вкусом и визгами болеть практически за кого угодно, особенно если это мой соотечественник или просто симпатичный мужчина. Возможно, в этом и есть частичная суть жанра. Для людей важно гордиться своими спортсменами, своей родиной. Иногда — просто гордиться тем, что все мы люди. Чувство общности слаще даже вкуса победы.

Но вот парадокс: лучшие спортивные фильмы часто ровно об обратном. О том, как одиноко быть чемпионом. О том, что за яркой победой есть боль, несправедливость или просто неудачи.

Возьмем, к примеру, шедевр Клинта Иствуда «Малышка на миллион». Это фильм-ловушка. Он начинается как классическая история «гадкого утёнка»: официантка приходит в зал к угрюмому тренеру, все её игнорируют, но вот она проявляет характер, начинает побеждать... А потом сюжет делает такой нокаутирующий разворот, что у зрителя отвисает челюсть. Иствуд безжалостно разбивает в дребезги главный миф спортивного кино: «Если очень сильно стараться, то ты обязательно победишь и станешь счастлив». Не обязательно. Иногда ты становишься парализованной и просишь своего тренера убить себя. Иствуд задаёт страшный вопрос: что делать, когда твой главный, единственный инструмент взаимодействия с миром — твоё тело — отнят? Это не кино про спорт. Это кино про достоинство перед лицом небытия. И спорт здесь просто самый наглядный способ это достоинство обрести и потерять.

Ту же тему, но в другом амплуа, развивает «Воин» Гэвина О’Коннора. С виду — брутальный экшен про ММА, где братья-враги (Том Харди и Джоэл Эджертон) встречаются в финале. Но по сути это семейная драма, загримированная под спортивный блокбастер. Их битва на ринге это психоаналитическая сессия, вывернутая наизнанку. Спорт здесь лишь метафора той братской войны, что годами шла внутри одной семьи.

А вот «Тренер Картер» Томаса Картера это как раз про те самые клише, без которого жанр немыслим. Да, он милый и предсказуемый. Но кто сказал, что это плохо? Картер запирает дверь спортзала на ключ и отправляет своих звёздных, непобедимых парней грызть гранит наук. Он напоминает и им, и нам, что триумф на площадке — явление временное, спорт – не цель, а инструмент. Инструмент, который должен помочь этим парням вырваться из гетто и поступить в колледж. Пожалуй единственный фильм, где главный антагонист не другая команда, а безответственность.

Вот так и живёт этот жанр. Между полюсами «все получится, если верить» и «ничего не получится, даже если верить». Между слезами радости от забитой шайбы и слезами отчаяния на больничной койке. И в этом его главная сила.

И вот мой маленький топ спортивных фильмов, которые не совсем о спорте, и которые я очень советую посмотреть.

«Огненные колесницы» (1981), Хью Хадсон.
Что сильнее - талант или упорство?

«Тоня против всех»
(2017), Крэйг Гиллеспи
Не о том, кто был прав, а кто виноват в истории Тони Хардинг, в о том, как устроена машина славы и как легко можно стать монстром, если все вокруг этого от тебя ждут.

«Страх вратаря перед одиннадцатиметровым» (1971), Вим Вендерс
Экранизация повести Петера Хандке. Режиссёра не интересует спорт как действие, ему важен внутренний мир человека, для которого провал на поле становится метафорой провала в жизни.

«Проклятый «Юнайтед» (2009), Том Хупер
Не столько о футболе, сколько об одержимости, амбициях. Молодой и красивый Майкл Шин в роли злобного тренера.

«Космический джем» (1996), Джо Питка
Это манифест поп-культуры 90-х и напоминание о том, что в основе любого спорта, в конечном счёте, лежит игра.

Говядина Веллингтон, будь она мужчиной, покорила бы меня одним лишь взглядом и парой лаконичных, но метких фраз.

Не знаю, насколько этично вожделеть блюдо из телятины, грибов и слоёного теста, но у меня температура под сорок, а в таком состоянии мозг склонен к самым разнузданным метафорам и внезапным признаниям в любви.

Речь, как вы уже поняли, о рецепте, который я, вероятно, так никогда и не попробую. Но откуда мне знать, что он божественен, спросите вы? Всё просто. Виной всему дядя В.

Дядя В - фигура в моей жизни знаковая, неоднозначная, но бесконечно вдохновляющая. Он присутствовал в моей жизни всегда, но при этом является существом почти мифическим. Я знаю о нём десятки историй, половину из которых, во избежание внезапных визитов людей в строгих костюмах, мне лучше унести с собой в могилу. Но не знаю ни одного чёткого факта вроде даты рождения или настоящего места работы. Дядя В много где «был», много кого «знал» и, кажется, именно этот ритм жизни выковал из него того харизматичного циника, что терроризирует моё мировоззрение.

Помимо краткого и болезненного ликбеза на тему «куда бить, если пристают», и расширенной версии лекции «Доверяй, но проверяй, а лучше не доверяй никому, особенно мне», самым ярким его рассказом стала сага о «Говядине Веллингтон».

Он попробовал её в Кёльне, где жил его друг. У друга был цветочный магазин (образ флористики как-то очень не вяжется с друзьями дяди В, так что я подозреваю, это эвфемизм, выбранный, чтобы не ранить мою нежную душевную организацию). Прямо над магазином квартира с просторной кухней, где и происходило действо.

Друг возился с мясом несколько часов. Дядя В живописал это так, что у меня до сих пор слюнки текут. Он рассказывал, как нежнейшая вырезка, обжаренная до золотистой корочки, остывала на мраморной столешнице. Как тончайшие пластины пармской ветчины укладывались на пергамент, словно чешуя мифического змея. Как грибной паштет, душистый и тёмный, как лесная почва, превращался в шелковистое пюре и укутывал мясо. А потом самое волшебное: как дрожжевое тесто, нежное и послушное, облегало эту начинку, запечатывая внутри целую вселенную вкусов.

И вот теперь, с температурой и горьким вкусом парацетамола на языке, я маюсь еретической мыслью. А был ли мальчик? То есть, а была ли та говядина настолько божественна?

Потому что есть ещё одна история, которая позволяет мне усомниться в искренности восторгов дяди В. Именно с ним мы посмотрели корейского «Олдбоя» на втором этаже дачи. Я вылавливала из компота яблоки, получая от них и от фильма одинаковое, почти преступное удовольствие. Дядя В в это время смотрел на экран с тем же выражением лица, с каким люди среднего возраста смотрят на инструкцию по сборке шведской мебели: скучающим, но исполненным долга. Как только поплыли финальные титры, он молча вышел на крыльцо курить, оставив меня наедине с полупустой банкой и чувством лёгкой кинематографической неловкости.

Каково же было моё удивление, когда на следующее утро, за завтраком, он искрился восторгами. «Какой фильм! Какая глубина! Какие актёры!» - и так минут десять. Картинка не сходилась.

Так может, и с говядиной была та же тактика вежливости? Может, он просто упаковал в эпичную историю вполне заурядный ужин? И теперь я страдаю и думаю: стоит ли мне продолжать грезить о том рецепте как о гастрономическом святом граале, или пора сбавить обороты и признать, что дядя В гениальный рассказчик, но не всегда объективный свидетель. Может, фильм ему и правда понравился. А может, и говядина была так себе.

Мой внутренний киновед, даже в бреду, требует логики и последовательности. А здесь её нет. И от этого моя голова болит ещё сильнее.

В моей жизни есть идиотская традиция, повторяющаяся с завидной регулярностью: я с упорством, достойным лучшего применения, пересматриваю «Дождливый день в Нью-Йорке» Вуди Аллена и таскаю на него друзей. На данный момент фильм не понравился никому. Я даже не уверена, что он нравится мне. Но я всё ещё пытаюсь.

Если бы мне нужно было описать его одним жестом, это было бы элегантное разведение руками. Такое движение, когда хочешь сказать что-то умное, но передумываешь, потому что проще посмотреть в окно и вздохнуть. Этот фильм — именно такой вздох. Долгий, затяжной.

Сюжет, если его можно так назвать, прост. Парень с девушкой приезжают в Нью-Йорк на романтический уикенд. План, как вы понимаете, летит в тартарары с первой же капли дождя.

Вот герои этого романтического коллапса:

Эшли (Эль Фэннинг) - студентка-журналистка, приехавшая взять интервью у матёрого режиссёра. Во время просмотра создаётся стойкое ощущение, что это не человек, а проекция восьмидесятилетнего мужчины о том, какой должна быть юная девица: восторженной, слегка глуповатой и вечно нуждающейся в наставнике. Так и есть: каждый встречный усатый дядька - режиссёр, актёр, сценарист - смотрит на неё с умилением, как на симпатичного зверька, которого нужно опекать. А она впитывает их «мудрость» широко раскрытыми глазами, словно вот-вот достанет блокнот и запишет: «Опытные мужчины сказали, что жизнь сложна. Осмыслить».

Её бойфренд - Гэтсби Уэллс (Тимоти Шаламе). Он изображает усталого от жизни юношу, который в свои двадцать лет говорит и двигается так, будто у него протез спины и личный психоаналитик с рождения. Он воркует, брюзжит и ностальгирует по джазовым вечерам, которых у него отродясь не было.

Идеальная парочка: он ноет о прошлом, которого не помнит, а она восторгается будущим, которого не понимает.

Дальше начинается самый дорогой и бессмысленный пин-понг в истории кино. Эшли, как мячик, переходит от уставшего гения (Лив Шрайбер) к его циничному сценаристу (Джуд Лоу), а потом и к секс-символу (Диего Луна). Гэтсби в это время фланирует по городу, ворчит на современность и флиртует с младшей сестрой своей бывшей (Селена Гомес), которая изъясняется такими закрученными фразами, словно вот-вот предложит купить биткоин.

О чём вся эта мокрая возня? Возможно, о мире творческих людей, которые много говорят, но мало что чувствуют. О мире, где привилегия скучать и страдать от экзистенциальной тоски стала главным развлечением.

Хорош ли этот фильм? Конечно, нет. Он картонный, местами невыносимо пафосный, а его герои говорят так, будто никогда не общались с живыми людьми.

Но.

В этом всём есть какая-то случайная, неумышленная гениальность. Ностальгия по миру, которого не было. По тому самому «настоящему», которое мы прозевали, потому что родились не в той декаде, не в том городе, не в той сказке.

«Дождливый день в Нью-Йорке» – это кинематографическое плацебо. Он предлагает нам тоску по идеализированному прошлому, которое мы сами же и придумали. Мы смотрим на этот золотой, пропитанный джазом и дождём мир и понимаем, что он фальшивый. Но от этого не становится менее больно, потому что мы отчаянно хотим, чтобы он был настоящим. Мы хотим верить, что где-то там, за углом, ждёт тот самый кабриолет, тот самый рояль в баре, та самая встреча, которая перевернёт всё.

А её нет. И Нью-Йорка такого нет. И мы сами в этой романтической дымке – не совсем те, кем хотим быть.

И вот этот неуклюжий, неубедительный фильм неожиданно становится очень грустным и очень честным. Он показывает не город мечты, а нашу собственную тоску по чему-то большему, чем наша жизнь.

Возможно. Не знаю... Но дождь-то всё идёт. И так хочется под него попасть.

Сделали отличный фильм и балуются

Если вы думали, что ваши семейные ужины проходят напряжённо, вы просто не проводили выходные с полковником Стивеном Дж. Локджо. Представьте: вы - Уилла (главная героиня фильма) только что узнали, что ваш предполагаемый папа-нарик вам не родной, а ваш биологический отец – это мускулистый сгусток имперской злобы, который только что взял в заложники монастырь ради ДНК-теста. Романтика. Классические выходные папы и дочки: поездка за город, откровенные разговоры, заказное убийство. Все семьи развлекаются по-своему. Суть примерно такая:

— Пап, а мы куда?
— На выходные, доченька. Там один дяденька тебя встретит с снайперской винтовкой, это сюрприз.
— Ой, как в детстве мечтала!

Почему "Битва за битвой" отличное кино, и 2 лайфхака, как быть хорошим отцом бонусом.

Ежедневный me core

Отбываю в родовые поместья, в лоно семейства, столь же обширного, сколь и непредсказуемого. Следовательно, душевные перепады гарантированы в полном ассортименте: от экстаза до легкого умопомрачения. Меня, по установленному церемониалу, будут сватать, подвергать критическому разбору, превозносить до небес, и снова - к началу цикла. В целом, атмосфера жива и колоритна. Что до матримониальных планов рода - имею честь откланяться.


Ловите пример эмоциональных метаний:

Наступает время, когда даже самые мирные граждане, связанные узами родства или дружбы, с неизбежностью логического закона приходят к необходимости выяснить отношения в канун праздника. Это традиция. Это по-нашему. С наступающим!