П***

Извилина лифта, как шахта ракеты;
Вздымаются крылья по этажам.
И держится лихо, за бортик приметы
Какая-то нежная видом душа.

Она проплывает, она тихо плачет -
Кормою корабль идущий на дно.
Слезой поливает, не выстрелит сдачей
На терпкого мира своё полотно.

Проходят эпохи, горячат машины;
Всё это играет - да там, на земле;
Как милые крохи, что как-то решили
По-детски упрямо не верить себе.

Но это внизу, но это далёко
От этого пухлого приступа Здесь.
Узреть бы росу, покрасить бы оком,
Да вывить из веточек коником лес.

Взлетает ракета, гудят тросы лифта,
В смущении разум не видит не зги.
Плохая примета сказать καλινίχτε,
Когда кто-то вышиб об кафель мозги.

То(с)т

Как страшно замолчать, когда с пелёнок
Вокруг всё слышишь голоса:
Кровать, машинка, мишка, жеребёнок,
Стол, банка, улица, леса,
Чернёный дом в глухой деревне,
Катонка, цепь, снега, пески,
И ужас межпопеременно,
И страшный скрежет вдоль реки.

Как страшно закричать, когда над ухом ветер
Льёт свой чернилящий макабр.
Как страшно убежать, когда на место метил -
А там бездонный звон литавр.
Там кровоток и рвы по краю,
Там тьмы и льда Иерихон
И чей-то плач, тускнеющий на стаю
Бордовых птиц войны - фрактальный легион.

Как страшно умолчать, когда друзья утихнут,
Падут без сил под страшный слог огня.
Сердцам не выдержать, если запалы вспыхнут,
Ведь не спасёт от чувств кевларова броня;
Ведь не спасает от породы наважденье,
Ведь не замкнуть ужасной гнили рот;
Сшивают ряд рассчётного решенья.

Идут часы, жнёт смертных стрелки ход.

Как страшно не сказать, что очень любишь.
Как страшно высказаться всем - но не успеть;
Увидеть пред вратами красный кукиш
И зеленью змеи изрезать медь.

Так пусть же будем мы ходит по краю!
Так пусть же гати рассекают все пески!
И "согнию" - пусть станет "сострадаю"!

Святой амброзией - неловкие мазки.

Идиллия перехода

Весна под осень, осень в феврале;
И в комнаты октябрь влетает лето
Под шелест дворника и листьев на земле,
Из свежести и голубого неба

Воздушных облачений, что искрят
В огромный звон бодрящего пространства,
Плывущего под тоненький набат
Машин, ветров и искреннего счастья.

Весна под осень, осень в феврале;
Скрывается просвет за косогором
Покрывшего сиянье Шурале
Иль его брата, Зе‌'фира лихого.

То замолчит, то приумолкнет в тишь
Лучение - подтруниванье солнца;
То загремит, то выкрикнет из ниш
Спокойная заря победой крестоносца.

И радость, и зиянье без конца,
Симфония космического братства
И голубого времени глаза
Слезами вытекают от богатства.

Осени

Золотая Осень, золотая!
Утекает в яркие края
Под подсвечники и тарахтенье лая,
Под дожди и злые вечера,

Что срывают с Осени небрежно
Огненную тень и клокот ив -
Её жёлтые священные одежды -
Своей чащей святцы извратив.

Будет тебе, Осень дорогая!
Ну зачем обгуливать обман?
Ты стоишь, святая и нагая,
Как Венера или третий храм,

Распластав на бесконечность кудри,
Рыжепламенно играющих в броски,
Выгорающих в простые злые угли
В раболепии стенанья и тоски.

Ну же Осень, будет тебе, будет!
Пока солнечная не состёрлась стать,
Пусть с тобою радость знают люди,
С тобой весело пусть будут пребывать.

***

Облекает осинок морось
Небольшой Петербургский сад.
Я, боюсь, с головой укроюсь
За героями анфилад.

Я с Платоновым льнуся к счастью.
Я с Чораном проклятья лью.
С Достоевским ищу участья,
За Декартом в строю стою.

С Маяковским в мерзотность врежусь,
Под Цветаевой я повешусь.

. Абсент

О б с ц е н н о й
лексики стекло

Текло             по
многограннику
  пространства,

И под гало        ,
Под тарахтенье
т   р   а   н   с   а

Бельмом
в глазу            на
нравственность
                          стекло.

И подсознанье
                 так удачно
        пролегло
                                  Между Перно *
                          и факелами

                                       декадансом.


* — Перно (Pernod Fils) — французский бренд абсента.

Сад

Аллеи скверолесопарка Летний сад
Покрылись волдырями из теней;
Закрылись на замок от солнечных лучей;
Как замок охраняют собственный приват.

Царит внутри его прямокривых дорожек ночь.
Что есть глаза, что нет их - не прозреть
Сквозь непосредственноберёзовую клеть.
И страх в груди, и неизвестность манит прочь.

Но если всё-таки остаться напрямик,
Если смириться с этой сумрачной судьбой,
То открывается какой-то мир иной
Сквозь черноты падение и внутрьворотый крик.

Одна лишь тьма вторичноротого жильца,
Как в кабинете милой матери давно;
Когда было одно - что всё, и всё было - одно;
И мановение во тьме младенского лица.

И чувство зеркала, и удивления "ого".
И расправление первичного "га-га".
Во тьме великая материеигра.
Во тьме великого началоничего.

Во тьме великого просвета бытия.

Две бесконечности Паскаля

Мы все остры в одних местах, за счёт того, что где-то ту́пы:
В один момент мы в небесах, чтобы затем умножить трупы.

Трагикомедия

Посвящается Чарли, Френ и Данту

Мне было плохо, красный водопад
Стекал под корни острые фолликул,
Сквозь рёбер зуд и атомные крики
В пространства жуткие гниющих анфилад.

Переплетенье клеткой на груди,
Кипящей сталью капало на нервы;
Всё в беспорядке: третий, пятый, первый -
Удары жжёные, как боль ты не верти,

Но что-то вдруг промолвило: "лети!" -
Внутри души, стенавшей втихомолку,
Так беспробудно и конкретно-звонко.
И я унял, и я пошёл идти.

И силы ног множеньем умывались,
Пошли туда, откуда слышал свет.
Прощанье ужасу, и радости привет -
Лились слова, в реченья одевались.

И вспыхнул звонко сладостный хорал,
И ангелы над миром пролетели,
И то, что люди все извечно так хотели,
Я получил, я клавишам играл.

И та, что раньше муками претила
Зажглась тогда игривостью огней.
Любовь, что увяданье цедит дней.
Любовь, что движет солнце и светила.

Метемпсихоз

Мне кажется,
Я это видел где-то...
Почему-то...
Может, память играет со мной,
Может глупо,
Может нетто то было -
Иль не то -
Или брутто.
Может быстро стекали тогда минуты.

Может был кто-то рядом тогда и гладил,
Может резал палладием рок и гадил.
Может лился тогда с шеи шарф,
Немея,
Как стекает кровавой тоской аллея.

Как играют порой в топоры и вилы,
Как живут с собой за покой могилы,
Как в последние ночи так много света,
Словно в черную быль неземную Лета.

Словно в белую гладь проливного дома,
Где живой казначей пожелает рома,
Где последний порт и обитель света -
Только будет ли Грею маяк заветом?

Только где тюрбан позабыл философ?
Пульс бордовых вен заменяют морсом
В головах и прохожих поразнь просят
Те, кто ждут беды - и те, кто бросят.

Только будет день - и конец скитаньям.
В заскорузлый плен - как на час свиданья.
Двадцать три часа в неге избиванья -
И окрас берёз как поклон прощанья.

Как погон и Гоббс, на потеху ночи,
Как врубать the Doors - и кричать что мочи
Есть в своих кишках - под обет молчанья.
Заскорузлый свет - и конец вещанья.

Было это где,
Было там, далече,
На свою беду я не знаю вече.
Только где-то были колы предтечи,
Я стекаю кровью, похлёбкой речи.

Я стекаю кровью, слоями мая,
Я сливаюсь с Арджуной, Маккартни и майя,
Протекаю льдом, вихрями метаю
Перуны соцветий сквозь экстазы стаи.

Я пою небольшой, кривоватой тропкой,
Я сижу в хибарке, молодой и топкой,
Если б ей не быть хоть немного робкой -
Не везло бы мне со своей короткой

И такой непонятной безбожной жизнью,
Утончённой ветром и сном карнизьим,
Уточнённой
Совой,
Кривоватой призмой -
И такой непонятной безбожной жизнью.

Сказание о Золотом олене

Олень, блуждавший горною тропою,
Решил в юдоли пиков утолиться
Кристально чистой родниковою водою,
Что отражает небеса, слова и лица.

Он мерно испытанья и скитанья
Наваливал на трон рогов и плечи,
И в трепетном экстазе от молчанья
Он путь свой вёл вне папертей и вече.

Дни долго шли за ним, в краю суровом,
Через поля и чащ густые черни,
Через буран, под каменным покровом,
Сквозь звездокос и заливные тернии.

И он пришёл к пространствам полным вида.
И он внимал внизу спиралям бури.
И белые пылинки Леониды*
Крутились средь гряды, где лёг поток лазури.

Но только он взглянул сквозь край зерцала,
Прорвав порывом жажды плеву горних
Врат, гладь воды тревожно замерцала
В калейдоскопе птиц, цветных, нелепых, вольных.

Из дна пучин кристаллоокой призмой
Ввысь подниматься стала пенная Венера,
Внутри бурлящая хмельного спазма жизнью,
Снаружи - беспристрастная гетера.

Она была фарфоровым графином,
Обёрнутым вокруг хрустальным рюшем.
Её головка же - бутоном-херувимом
Творила власть над самым храбрым мужем.

Её глаза - каменья-самоцветы.
Аквамарин, сапфир и белые алмазы
В сравненьи с ними были так же седы,
Как краток век у модной светской фразы.

В её кудрях лежала диадема,
Что утешенья познавательностью ради
Изображала картографию Эдема.
Дева стояла на озёрной глади.

И обомлев, олень осунул плечи,
Раскрывши рот, внимавший хладу влаги,
Остолбенел, забыв порядок речи,
И выронил с рогов понятие отваги.

Но дева мудрая смущённого пригрела
И, лишь сковав в томительном объятьи,
Она к себе облокотила зверя
И поняла в священнодейственном принятьи.

И в тот момент сошло на землю чудо:
Олень с Венерой к небу полетели,
Слились в одно над пиками и прудом
В горячий луч, подобный канители,

Калёный жаром тысячи созвездий,
Злачёный хмелем тысячи Лапландий**
Он по земле лёг тысячью известий -
И свадьба была сыграна по правде.

С тех пор так в наших землях и ведётся:
Что коль олень сияет ярче снега,
На плоть земли дождь каплями прольётся,
А на людей - пронзительная нега.


*- Леониды - метеоритный поток, происходящий каждый ноябрь
**- В Лапландии имело место золотая лихорадка

***

Раствориться во сне окончательно,
Как ответы средь общих мест.
Ах, как было бы то замечательно! -
Только где тогда будет крест?

Горечь

О
Ох
Блох
Ярость
Как будто
Чертополох
Малость плох
О мой Бог
Ох

Рождество


Трагикомедия
В четырёх актах


Ι. Интрига

★

¡Ах!

¡Ёлка!

¡В глазах!

,Треуголкой,

,Колкой кошёлкой,

,Милым подарком детям,

А там,

...На расвете...


ΙΙ. Предвкушение

¡¿‽‽‽?!


ΙΙΙ. Горечь

О
Ох
Блох
Ярость
Как будто
Чертополох
Малость плох
О мой Бог
Ох

IV.

¹неплачьдитетыподмѣсяцьм
²тыесисмотрелъвездели
³ивсётакионаврьтѣтися
⁴изделиемчтовоздели

Смертные

В руины человек быстрее срока
Свой мир многообразный превращает;
И даже то своё, с чего не будет прока,
В экстазе сумерек безумец развращает:

Потоки-вены бурно набухают,
Как толстые инжирные коренья,
До взрыва тромбами, а после убывают
До обезвоженья самоуничтоженья.

Звёзд родинки, измазанные смогом,
Под копоть косметички индустрии
Выстраивают ряд под серым блогом
Подписчиками беса амнезии.

Зубные горы в визге умирают
Под какафонию гнилого умноженья
Свёрл дрелей гнутых, что вульгарно прорезают
Каменоломные коросты разложенья.

Дурмано-порошащимся коктейлем,
Как в шёлк вуали лёгкие одеты;
Так кроны все сплошь цирком погорелым
Сажают нож в сердца лесов своей планеты.

Грудь высится в агонии кургана
На месте луга волей хирургии,
Скоблящей косточки из плоти дуриана
Без местной полевой анестезии.

Травы-волосья парными серпами
Рвут на безмолвие стогов и париков,
Что за Потёмкинскими хилыми хлебами
Скрывают пустоглавье дураков.

Глаза-озёра тонут в безразличьи
Под лепрозориями свалок-островов,
Где пищеводом познают оскалы птичьи
Школу законченых моральных стариков.

Брюзжит и пенится среди избытка строк
Сплошной позор и запахи растраты.
Наш мир - пески, и мы - один песок.
По пустошам плетущийся кастратом.

Года… Годе… Годо…

Засыпай, засыпай
Мы теперь же отсюда уходим
Заплетай, заплетай
Под узлы сниспадающих брюк
Этот край, этот край
Что так узок и жгуче бесплоден
Под последний хорал
Что готовит назавново трюк

Ведь так тянется день
В пустыре под айворовой башней
Что слетает с петель
Регулярно под воздуха стук
И как чёрная тень
Своей шляпой пустынною машет
Чтобы лёгкую трель
Ждущий путник улавливал вдруг.

Засыпай, засыпай
Мне немного так надо от света
Щуплый цикл резца
И предчувствие новой зари
Мысль как острый кинжал
Пыльной тропкой текущего лета
Вспоминай, вспоминай
Где-то там - подождём - звонари

Вот и ночь, вот и ночь
Я и ты - мы так сильно устали
Этот день, этот день
Так бессмысленно скучно влачить
Так пойдём, так пойдём!
Мы останемся урной из стали
Как посланец Годо
Обрывает об занавес нить.

Elegia naturæ

Осинка одна
Стоит, так тонка, пред обрывом.
На сердце её
Древесного сока печаль.
Кореньев подол
Пытает холодная льдина,
И пеплом тоски
На розовом небе печать.

В преддверьи она
Стоит перед пашней заката,
Где солнечный бык,
Возделавши облачный круг,
Уходит домой,
Где ждёт его века расплата
За вечный огонь,
За свой утомительный труд.

Она созерцает,
Так жаждет замедлить мгновенья,
Что горести каплей
Сочатся сквозь голость ветвей;
Но подлый закат,
Но подлый мороз у кореньев
Уходит в обрыв,
Подходит зимою огней.

И как же нам быть,
Коль всё так известно в природе:
Уходит одно,
Другое приходит опять.
О как же нам быть,
Не верящим этой погоде.
Готовым светило
Ввернуть с озлоблением вспять.

Стоит на обрыве
Такая худая осинка.
На ветвях её
Ресницами крутится прядь.
Она умерла;
Её опряла паутинка.
И этот узор -
Покойницы жажда писать.

Метель

Почему так холодно в руках?
Почему так кровь опустошает жилы?
Тает свет и оседает мгла
Сквозь отрывный рокот старожилы.

Весь ансамбль - мёрзнущий картуз.
Город весь - дырявая шинель.
И звучит под тяготящий груз
Скрип петель.

Следующим был две тысячи двадцать шестой

Скрип петель уходящего года.
Самобранка на стол торжества.
Время мерным стучаньем похода
Теребит бегунки естества.

Всё застыло в таинственном море:
Вилок скрипка, баюканья бриз,
Недоконченным злом на заборе
Всенародно висящий девиз.

Словно соль моросит из солонки,
Словно плавает в иле икра.
Смущены меловые подпорки -
Ядра вьюги, метели, ковра.

Пролетели года и столетья,
Как пронзительный атомный чих.
Что же ждёт нас, мгновений соцветья,
За дверями, укрывшими их?

Что нас ждёт, дорогая планета,
Где неловко, но хочется быть? -
А на месте простого ответа
Из пазов перебитая нить.

Диспозиция

Я бы хотел, чтобы мои слова
Лечили души и латали вожжи;
Но, видно, доля бесноватых такова,
Что я лью лужи и ругаю рожи.