***
В башне из муравьиной пыли спит жук мысли. Свет лоскутами опустился на дно каждой вещи, стал сном, в котором она видит себя – то рукой, то глазом, то словом, касающихся её. Стул просыпается в тишину, разветвляясь скрипичным деревом прожилок в черничной мякоти воздуха, как вздуваются вены на предплечьях, если пытаешься перенести через Лету искру своей жизни, загораются тропинки в лесу на высоте птичьего зрачка, когда солнце приоткрывает веко неба и посылает на землю свой зоопарк. Паутина железнодорожного узла, ударные слоги борцов, сцепившихся в кипении (в тектоническом спазме) силы, мицелий смыслов в археологической темноте палимпсеста, хитросплетения трав вокруг стальных лучей велосипедного колеса, завязь любовников, прорастающих друг в друга кровеносными лозами в экстатической вспышке. В черновике ночи. Уплотняются тени и переносят в ладонях бабочек шорохов, светлячков городской бессонницы, волны ветра с вплетёнными иногда в них ниточками эха мурлыкающих переборов гитары и акварельных серпантинов голосов, чей контрапункт, пролетая над водой канала, не провоцирует его мимику, но переворачивает отражения, как песочные часы. И будит жука, что бурчит чуть рассерженно пятой нотой в додекафонии года.

***
Переизбыток черт, не складывающихся в узнавание и дрейфующих, будто вокруг центра, но дыры, чей контур – неврастения погоды – траектория сквозняка в чёрных коридорах удушья. Нагнетание, сопротивление, перекос. Руины мысли. Камни нашёптывают прошлое. Где бесформенность становится мемориалом? Пометки на полях, каллиграфия тракторных раскатов, следы летающей посуды, вмятые в страницу колоски алфавита, кардиограмма разлома шоколадной плиты. Блуждание в рукаве Мёбиуса. Ороговевшие края растёков в лакуне оптики. Ведомая цветом кисточка в некоторых местах резко замирает, как у обрыва, и инерция расцветает многоножкой потенциала, грибницей сдержанного смеха в тотальности нарастания атмосфер контроля. Проволочный каркас сюжета, скелет мороза, сеть лучей в море мрамора. Кораллами сбежать из любой структуры. Лентами на плечах и в волосах ветра. Корнями воды сквозь панцирь идеологии. За секунду до поворота шляпки подсолнуха полночи.

Очень рад быть причастным!! Спасибо большое Максиму Хатову и всей редакции "Хлама"

Год был разным! Пусть в новом будет больше хорошего! Находится время для творчества и общения, новых встреч, открытий и путешествий! Спасибо, что вы со мной! С наступающим новым годом! 🎄☃️❄️🎆

***
Удалённые сообщения возвращаются призраками. Presto вспышки déjà vu, тахикардия часов, астматическое дыхание вентилятора ноутбука, мычание электрощитка, стрёкот светильника, адреналиновое цветение газовой незабудки, будто в неё кто-то не верит и безостановочно пытается раздуть – признаки того, что они уже здесь. Кусочки освободившейся памяти, вывернутые наизнанку смыслы, следы на песке, смытые волной или развеянные ветром, кочующие клубки перекати-поле, вальсирующие вихри листвы – кружево осени, мигрирующие облака пчёл, пыли и тумана. Постоянный обмен веществ мира. Белка крутит барабан, в поднесённом зеркале зияние – кристаллической веткой алфавита. Отражения ждут ночи, чтобы тенями разбрестись по улицам, комнатам, паркам, кофейням, театрам и снам – возвести высокие крепости кофе и чая, углубить шорохи, лечь под глаза бессонным бродягам, уличным музыкантам, артистам, сумасшедшим и влюбленным, уплотнить мглу, темноту вокруг фонарей, ночников и свечей, светильников и светлячков, смягчить строгие контуры зданий, скруглить прямоугольную геометрию знаний, затушевать глубокие борозды некоторых воспоминаний, затупить лезвия кошмаров, замедлить продвижение солнечной армады, вплестись в косы речи дополнительным измерением. Твоя нерешительность, пробные дубли "Дорогой друг,...", затем зависание, ctrl A, delete, снова: "Дорогой друг..., петля, мгновение сурка, пульсация пустоты, головокружение, бросок камня и возвращение, разбег и схлопывание колец в точку (семя дерева Бенджамина Баттона) на поверхности, систола и диастола, непонимание – стук в дверь или сердца – открываю и закрываю глаза, будто ты сжимаешь и разжимаешь мой взгляд в руке. Снежинки опускаются на подоконник – твои осторожные пальцы на клавиатуру – рождаются и вспыхивают слова – космический дождь в атмосфере – бабочки в огне дня – моностишия лиц на косой строке эскалатора чуть ниже земли – хлопья стихов на дрожащем всхолмье губ – застёжки тока на загрунтованном черносливом холсте неба – игла спотыкается и спотыкается о царапину голоса, срываясь в его прошлое и возрождаясь магнитным фениксом, чьё появление я слышу, как некто силами невидимых рук пытается из атомов звука вылепить для меня силуэт сообщения, тут же стираемый ластиком ветра.

Город на реке.

Дом в осеннем лесу

***
Ты подошла – она. Движения твоего/её тела – наброски кубиста. Или у меня устали глаза.
Пробежала чёрная собака. Что изменилось? Теперь мы помним о чёрной собаке. Возможно, в её голове также наш оттиск. Смотреть на себя её глазами.
При нехватке слов – пальцы, скользящие друг о друга, щёлкающие. Стремянка жеста.
Ты/она касае(шь/ет)ся языком промёрзшего железа, и он прилипает. Как некоторые клички или детали события. Морская соль или водоросль к коже. Мотив случайной песни. Муха к мёду.
Домашние растения плетут интриги, что-то зная о нас, о музыкальных инструментах, спящих на чердаке до весны, играющих во сне с музыкантами в прятки, о запасных комнатных тапочках под кроватью, если персонажи любимых книг придут на чай, о записных книжках со стихами домового и песнями сверчка.
Подбрасываю в камин полено – разгладить потолок и стены, расслабить разговор, оттаять мысли. Ты подходишь – ты – тысячу лет – с банкой клубничного варенья, радугой улыбки, музыкой ступней. Трубит дымоход. Окно, сосна, сон...

***
Пятый выдох квадрата тенью Пикассо расшатывает здоровье (центр тяжести) дождя, сбивая с толку каждую каплю, рассеивая пунктирный орнамент – рой пунктуации – мурмурацию червей в чёрном космосе земли – складывая их в иероглифы неизвестной письменности (мозаику отголосков подписей на старых фотографиях и открытках, преданных eternally голодным ножницам, тискам пальцев, постоянно делящим плоскость на 2, или огню, никогда никем не читаемых, но проступающих изгибами, чёрточками уголками, тоном, тональностью, мазками, ветвями, волосами, паутинками, трещинками сквозь туман, испарину на стекле или сон, чье содержание не до конца поддакивает реальности, вводя её в заблуждение, смягчая строгие контуры, позволяя ей посмотреть на себя со стороны с улыбкой и ужасом), в новые конфигурации тепла и холода, взъерошивающих текстуру предметов, кожи, делая их не столь отзывчивыми к привычному прикосновению, с примесью чужеродности и независимости, взбалтывая лимфу света, волнами бьющегося в скалистый берег ночи, в дамбы книг, в амбары посуды, в руины еды на плоскогорье стола в кухонных джунглях, в пляжи постелей с песочными фигурами спящих, в ракушечник памяти, в перфокарту атмосферы; росинки масла - наливаются фиолетовыми, теннисными сливами, белым и лимонным наливом электрических груш, оптическими персиками, зрительными мячиками, бильярдными колобками, хрустальными ядрами, подвешенными на квантовых нитях на солярную хвою гравитации; и когда разбредаются облака и небо вминает в нас свою синеву, мы обнаруживаем, что все часы в доме чуть набекрень, мебель притихла, будто под подозрением, не наши отпечатки пальцев на стаканах и зеркалах и одежда не по размеру, геометрия выпала на такт из себя и в этот зазоре мы читаем: "Все было так, но совершенно по другому".

КОПОТЬ

Место на бегу по расстегнутой книге,
когда страница листает ветер и его
скорость гуляет по комнате. Уход
не договаривает нас. Вчера пересматривает
тёплый остаток снимков постаревших
на сутки жестов – медленность на ощупь.
Множествами рассеянные, говорящие собой.
Копоть покрывала. Надписи раненным грязью
воздухом. Копоть не, которого крик быстрый
металл сковывает голосом холодно.
Странный разговор смотрит на «я» фотографии,
как архив стен выражает тело сгустками света,
когда его ещё нет, и смерть замедляется скоростью.

***
Падает снег
сквозь время,
расширяя мгновение –
не охватить.

Чернильное пятно растекается
по странице, за края,
и приходит ночь,
будто со школьной доски опускается,
и звёзды – мелом –
оставшиеся паучки и мушки,
чёртики и чёрточки
от формул и предложений,
ещё не до конца стёртых.

Кожа хранит прикосновения ушедших.

На берегу под белым платком бурьян,
ни следов, ни велосипеда, ни мальчика,
стоявшего по щиколотки в озёрной воде,
наблюдавшего за пустой лодкой,
привязанной к ветру.

В падающих хлопьях живой блеск
когда-то открытых глаз.

Снежинка-воспоминание садится мне на веко
и переворачивает темноту внутри.

***
Берега сбросили кожу.
Мелодия слышит себя.
За крайними точками маятника – голое время.
Теперь лодка – единственный островок суши,
на дне которой калачиком свернулся ветер.
Расслабленные вёсла по бокам –
рукава рубашки без рук на проливном сквозняке.

Хлебом в лодочке твоей ладони плыву сквозь сонный свет.
Крошки на столе, губах, камне – птицам памяти.
Рыболовные сети календаря пусты.
Дни и даты стали водой.
Смыли знаки с монеты, что я клал под левую пятку.
Она засияет солнцем, когда ты коснешься её,
и увидишь в изломах волн,
как чернилами осьминога зову я тебя.