Здание санатория «Кармадон» в Северной Осетии неслучайно по своей объемной структуре напоминает спаренные башни на Ленинском проспекте — для архитектора О.Д. Цымбала и конструктора А.Г. Попова они стали последней работой в стенах мастерской №10 Моспроекта-1, тогда как «Кармадон» — первой в Союзкурортпроекте. Позиции главного архитектора и инженера проекта заняли С.С. Феоктистов и Г.Г. Копалейшвили, также ранее работавшие в Моспроекте-1. Помимо изоляции проживающих от шума и незадымляемости, вынесение лифтов и лестниц в самостоятельные объемы позволило добиться необходимой в горной местности устойчивости здания без применения сейсмических и осадочных швов — их функции здесь выполняют переходы между блок-секциями.

Возведенный объем по замыслам был лишь первой очередью: чуть выше по склону планировался точно такой же жилой корпус — в единый комплекс их объединяли воздушные переходы, ведущие к общему зданию столовой. Увы, но даже строительство первой очереди «Кармадона» растянулось на десятилетия, было заморожено в 1990-х и окончательно обречено сходом ледника Колка в 2002. В этом длительном процессе первоначально чисто бруталистский проект успел обрасти постмодернистским декором: оконные проемы обрамили наличники с замковыми камнями, на глухих поверхностях фасадов выступила легкая геометричная пластика, в оформлении холла ресторана появились профилированные поверхности из розового и серого доломита, а в коридорах спального корпуса замысловатые гипсовые карнизы.

Такое преображение отдельного проекта хорошо иллюстрирует генезис всего советского постмодернизма, одной из своих ветвей «вырастающего» из каменной облицовки советского же брутализма. Но с другой стороны, созданное московским проектным институтом здание именно декором чрезвычайно близко к постройкам локальной североосетинской архитектурной школы 1970-х. Для нее были характерны вездесущая облицовка обработанным известняком и противостоящая ей своей грубостью кладка из скального плитняка, инкрустированного крупными камнями. Первая неуловимо легкой пластикой отсылала к интернациональным классицистическим корням, тогда как вторая олицетворяла национальный колорит осетинских селений.

Вероятно, авторский надзор на ранних этапах строительства дал московским архитекторам возможность познакомиться с опытом местных коллег. Но ключевым фактором, позволившим применить его, помимо существования в регионе соответствующей материальной базы, стало наличие у местных строителей необходимых компетенций, обретенных в реализации замыслов осетинских мастеров.

Кроме архитектурного декора здание санатория «Кармадон» имеет богатый и при этом разнонаправленный комплекс монументального убранства. Вначале гостей встречает горельеф с осетинским всадником, приглашающе указывающим рукой на вход. Конь изображен в прыжке над водой — главным целебным богатством Кармадона, давшим жизнь курорту. Проходя мимо него, отдыхающие должны были попадать в спальный корпус, практически не обладающий широкими общественными пространствами, пригодными для демонстрации монументального искусства. Остальные работы художников расположены в корпусе столовой и сюжетно не связаны ни с Кармадоном, ни с темой отдыха в принципе.

Так, три мозаичных панно были привезены в виде паззла из готовых прямоугольных фрагментов, которые строителям оставалось лишь прикрепить к стенам — они представляют собой довольно дешевые и низкокачественные произведения на заурядные общесоветские темы космоса, мира и дружбы. Интереснее на их фоне выглядят гипсовые барельефы-медальоны, изображающие людей в окружении растений и голубей. Они так же смонтированы на месте из готовых фрагментов, но выполненных с куда большим техническим совершенством. В них, кроме всего прочего, читается тема изобилия, бьющаяся с функциональным назначением корпуса. К сожалению, атрибутировать ни одно из произведений мне не удалось.