«За рекою делают шоколад.
На реке начинается ледоход.
И мы ждем от реки, но пока не идет
не троллейбус, но призрак его пустой —
свет безлюдный, бесплотный, летящий вперед
под мотора вой
и под грохот рекламных лат.
Нам не холодно, жди себе, стой.
Небо синее, и фонари горят.

Каждой новой минуты как призрака ждать,
для него одного наводить марафет,
пудрить светом лицо — плохо держится свет,
а без этого грима ты неотличим
не от множества лиц, но от прожитых лет,
словно звезды далеких и легких как дым.

Но от сладкого дыма, от славы небес,
как от книги, на миг подыми
заглядевшиеся глаза:
как звезда ни сияй, как завод ни дыми,
у всего есть край: золотой ли обрез
или облака полоса.

Отвернувшись от свадеб чужих и могил,
не дождавшись развязки, я встал
и увидел огромную комнату, зал,
стены, стены, Москву и спросил:
где тот свет, что страницы всегда освещал,
где тот ветер, что их шевелил?

Поздно спрашивать: каждый бывал освещен
и распахнут на правильном сне
для расширенных, точно зеницы, минут,
невредимых, как дым или сон:
прилетают, блестят, обещанье берут:
помни, помни обо мне».

«Я унижен тем, что меня поставили с этими людьми в одну категорию, — признался подросток. — Сильнее, чем когда-либо я сейчас понимаю, что меня осудили неправильно. Когда-нибудь я выйду из тюрьмы и пойду. Но я выйду и буду знать, что такое совесть. А эти люди, которые меня осудили, как они будут жить?»

Славу и свободу Украине! Смерть убийце Путину! Я не буду вставать при этом судье. Я тотально не уважаю этот суд. Он служит не закону, а нацистской диктатуре Путина. Вы можете удалить меня из зала хоть сейчас, я не вижу смысла в дальнейшем присутствии на вашем балагане. Единственный смысл моего присутствия был в том, чтобы плюнуть в физиономию этого суда: я это уже сделал

Слава Украине! Смерть российским захватчикам!