Исчезнувшие армянские города
Ван: сердце Западной Армении
Ван — когда-то один из крупнейших центров армянской культуры.
Здесь находился легендарный Артвиник, армянские кварталы, десятки церквей и школ.
После 1915 года армянское население было уничтожено или изгнано, а город полностью изменил свой облик.
Сегодня почти ничего не напоминает о многовековом армянском присутствии.
https://news.1rj.ru/str/arm_genocide
Ван: сердце Западной Армении
Ван — когда-то один из крупнейших центров армянской культуры.
Здесь находился легендарный Артвиник, армянские кварталы, десятки церквей и школ.
После 1915 года армянское население было уничтожено или изгнано, а город полностью изменил свой облик.
Сегодня почти ничего не напоминает о многовековом армянском присутствии.
https://news.1rj.ru/str/arm_genocide
💔13😡1
Реставрация как окончательное уничтожение: Как Турция стирает Армению с карты истории
Когда в Турции говорят о «реставрации» армянских памятников, стоит насторожиться. За этим словом часто скрывается не спасение, а окончательное уничтожение — не физическое, а историческое и культурное.
👇
1. Реставрация-мумификация.
Памятник лишают его души — религиозной функции. Церковь на острове Ахтамар — ярчайший пример. Ее отреставрировали, но превратили в безжизненный музей. Это уже не живой храм, а объект для туристических селфи. Таким образом, у будущих поколений отнимается сама суть памятника — его роль в духовной жизни народа.
2. Денационализация: «Смотрите, но не вспоминайте».
При реставрации напрочь отрезается армянский контекст. В описаниях Ахтамара вы чаще встретите термин «средневековая анатолийская церковь», но не «армянская».
С памятника стирают его идентичность, превращая в абстрактный «объект всемирного наследия». Таким образом, Турция присваивает наследие, одновременно замалчивая историю народа, его создавшего.
3. Селективность как оправдание
Власти с гордостью показывают 1-2 отреставрированных объекта (Ахтамар, собор в Ани), чтобы закрыть вопрос о тысячах других, которые продолжают разрушаться.
Показная реставрация — это пропагандистский фасад, призванный отвлечь внимание от тотального уничтожения всего остального.
4. Перепрофилирование как глумление.
Многие церкви не реставрируют, а «адаптируют» — превращают в мечети, библиотеки, рестораны. Купола венчают полумесяцы, фрески замазываются.
Это не сохранение, это насильственное изменение его сути.
P.s: такая «реставрация» — это не восстановление памяти, а ее окончательное стирание. Она создает удобный для Турции миф: «Мы сохраняем все культуры Анатолии». Но сохраняют они лишь безмолвные, стерильные камни, у которых отняли имя, историю и душу.
«Турецкая реставрация» — это циничное продолжение политики геноцида, перенесенная в культурную плоскость.
https://news.1rj.ru/str/arm_genocide
Когда в Турции говорят о «реставрации» армянских памятников, стоит насторожиться. За этим словом часто скрывается не спасение, а окончательное уничтожение — не физическое, а историческое и культурное.
👇
1. Реставрация-мумификация.
Памятник лишают его души — религиозной функции. Церковь на острове Ахтамар — ярчайший пример. Ее отреставрировали, но превратили в безжизненный музей. Это уже не живой храм, а объект для туристических селфи. Таким образом, у будущих поколений отнимается сама суть памятника — его роль в духовной жизни народа.
2. Денационализация: «Смотрите, но не вспоминайте».
При реставрации напрочь отрезается армянский контекст. В описаниях Ахтамара вы чаще встретите термин «средневековая анатолийская церковь», но не «армянская».
С памятника стирают его идентичность, превращая в абстрактный «объект всемирного наследия». Таким образом, Турция присваивает наследие, одновременно замалчивая историю народа, его создавшего.
3. Селективность как оправдание
Власти с гордостью показывают 1-2 отреставрированных объекта (Ахтамар, собор в Ани), чтобы закрыть вопрос о тысячах других, которые продолжают разрушаться.
Показная реставрация — это пропагандистский фасад, призванный отвлечь внимание от тотального уничтожения всего остального.
4. Перепрофилирование как глумление.
Многие церкви не реставрируют, а «адаптируют» — превращают в мечети, библиотеки, рестораны. Купола венчают полумесяцы, фрески замазываются.
Это не сохранение, это насильственное изменение его сути.
P.s: такая «реставрация» — это не восстановление памяти, а ее окончательное стирание. Она создает удобный для Турции миф: «Мы сохраняем все культуры Анатолии». Но сохраняют они лишь безмолвные, стерильные камни, у которых отняли имя, историю и душу.
«Турецкая реставрация» — это циничное продолжение политики геноцида, перенесенная в культурную плоскость.
https://news.1rj.ru/str/arm_genocide
👍11💔4💯1😡1
Этническое разнообразие не является фактором разделения в Турции.
Мы не должны рассматривать этнические или религиозные различия как проблему — каждый человек в этой стране является гражданином без какой-либо дискриминации.
©️Реджеп Тайип Эрдоган
———-/————-
Единство по-эрдогановски:
Это когда ты громко заявляешь, что «этническое разнообразие не является фактором разделения», а на деле:
▫️ Замалчиваешь Геноцид армян и методично уничтожаешь их наследие.
▫️ Лишаешь курдов базовых прав, называя борьбу за них «терроризмом».
▫️ Отрицаешь существование алевитов, отказываясь признать их веру.
#Эрдоган #Турция #ГеноцидАрмян #Курды #Алевиты #Лицемерие
Мы не должны рассматривать этнические или религиозные различия как проблему — каждый человек в этой стране является гражданином без какой-либо дискриминации.
©️Реджеп Тайип Эрдоган
———-/————-
Единство по-эрдогановски:
Это когда ты громко заявляешь, что «этническое разнообразие не является фактором разделения», а на деле:
▫️ Замалчиваешь Геноцид армян и методично уничтожаешь их наследие.
▫️ Лишаешь курдов базовых прав, называя борьбу за них «терроризмом».
▫️ Отрицаешь существование алевитов, отказываясь признать их веру.
#Эрдоган #Турция #ГеноцидАрмян #Курды #Алевиты #Лицемерие
💯13👎2🤔2
Немного политики..
👇
Поговорим о наследии эпохи, которая определила сегодняшние вызовы.
Эпоха Кочаряна (1998-2008) — это не просто период, а закладка системных проблем:
1. Экономика для «своих». Рынок подменили олигархическим сговором. Результат — монополии, неравенство, зависть.
2. «Газовая» дипломатия. Стратегические активы (газ, энергетика, ж/д) ушли России. Цена «стабильности» — потеря экономического суверенитета.
3. Сила вместо диалога. Кульминация — 1 марта 2008. 10 погибших. Власть, стреляющая в народ, потеряла легитимность на десятилетие.
4. Атмосфера безнаказанности. Давление на СМИ, нераскрытые убийства, слияние власти и силовиков. Страх как инструмент.
Этот курс продолжил Саргсян. Итог — тотальный кризис доверия, который и взорвался в 2018-м.
Система, построенная тогда, оказалась тупиковой. Урок не в осуждении лиц, а в понимании механизмов, которые нельзя повторять.
#кочарян #саргсян #политика #армения
👇
Поговорим о наследии эпохи, которая определила сегодняшние вызовы.
Эпоха Кочаряна (1998-2008) — это не просто период, а закладка системных проблем:
1. Экономика для «своих». Рынок подменили олигархическим сговором. Результат — монополии, неравенство, зависть.
2. «Газовая» дипломатия. Стратегические активы (газ, энергетика, ж/д) ушли России. Цена «стабильности» — потеря экономического суверенитета.
3. Сила вместо диалога. Кульминация — 1 марта 2008. 10 погибших. Власть, стреляющая в народ, потеряла легитимность на десятилетие.
4. Атмосфера безнаказанности. Давление на СМИ, нераскрытые убийства, слияние власти и силовиков. Страх как инструмент.
Этот курс продолжил Саргсян. Итог — тотальный кризис доверия, который и взорвался в 2018-м.
Система, построенная тогда, оказалась тупиковой. Урок не в осуждении лиц, а в понимании механизмов, которые нельзя повторять.
#кочарян #саргсян #политика #армения
💯6👎5👍3🤔1😡1
Ованес Туманян - Ամենայն Հայոց Բանաստեղծ (поэт все армян)
Был свидетелем резни 1890-х, погромов в Адане.
В 1915 году возглавил Комитет помощи беженцам в Тифлисе. К нему, в его дом, стекались спасшиеся от Геноцида — измученные, потерявшие всё.
Он не просто писал о народе — он своими руками собирал его по крупицам.
Его герои — не вымысел.
Ануш, Давид Сасунский, Ахтамар — это архетипы. В них генетическая память: о любви, которая сильнее смерти, о справедливости, за которую нужно бороться, и о вере, которую нельзя утопить.
Он взял разрозненные диалекты и сказки и создал единый, величественный язык, на котором заговорила вся Армения!
➡️ Расскажите в комментариях, какая строка или сказка Туманяна отзывается в вашем сердце?
#Туманян #ОванесТуманян #АрмянскаяЛитература #АрмянскаяПоэзия #Армения #Թումանյան #ՀովհաննեսԹումանյան
Был свидетелем резни 1890-х, погромов в Адане.
В 1915 году возглавил Комитет помощи беженцам в Тифлисе. К нему, в его дом, стекались спасшиеся от Геноцида — измученные, потерявшие всё.
Он не просто писал о народе — он своими руками собирал его по крупицам.
Его герои — не вымысел.
Ануш, Давид Сасунский, Ахтамар — это архетипы. В них генетическая память: о любви, которая сильнее смерти, о справедливости, за которую нужно бороться, и о вере, которую нельзя утопить.
Он взял разрозненные диалекты и сказки и создал единый, величественный язык, на котором заговорила вся Армения!
➡️ Расскажите в комментариях, какая строка или сказка Туманяна отзывается в вашем сердце?
#Туманян #ОванесТуманян #АрмянскаяЛитература #АрмянскаяПоэзия #Армения #Թումանյան #ՀովհաննեսԹումանյան
💯10👍1
Forwarded from Баграмян 26
Сегодня 37-я годовщина одной из самых страшных трагедий в истории Армении.
7 декабря 1988 года страна вздрогнула от мощного удара стихии. Спитакское землетрясение за считаные минуты унесло жизни более 25 тысяч человек. Десятки тысяч получили ранения, сотни тысяч остались без дома. Села и города превращались в руины на глазах.
Эпицентром удара стали село Налбанд и город Спитак. Oни были фактически стерты с лица земли. Сильно пострадали Ленинакан (Гюмри) и Кировакан (Ванадзор). Под завалами оказались тысячи людей. Рухнули дома, заводы и фабрики, школы, больницы, была разрушена жизненно важная инфраструктура.
Сегодня мы склоняем головы перед памятью погибших. Мы помним боль утрат и выражаем глубокую благодарность всем, кто в те трагические дни оказался рядом с армянским народом, протянул руку помощи и разделил с нами эту страшную беду.
@bagramyan26
7 декабря 1988 года страна вздрогнула от мощного удара стихии. Спитакское землетрясение за считаные минуты унесло жизни более 25 тысяч человек. Десятки тысяч получили ранения, сотни тысяч остались без дома. Села и города превращались в руины на глазах.
Эпицентром удара стали село Налбанд и город Спитак. Oни были фактически стерты с лица земли. Сильно пострадали Ленинакан (Гюмри) и Кировакан (Ванадзор). Под завалами оказались тысячи людей. Рухнули дома, заводы и фабрики, школы, больницы, была разрушена жизненно важная инфраструктура.
Сегодня мы склоняем головы перед памятью погибших. Мы помним боль утрат и выражаем глубокую благодарность всем, кто в те трагические дни оказался рядом с армянским народом, протянул руку помощи и разделил с нами эту страшную беду.
@bagramyan26
💔18
Уважаемые подписчики!
После нашей публикации, в которой мы выразили озабоченность событиями вокруг Армянской Апостольской Церкви, часть нашей аудитории покинула канал, сопроводив свой уход резкими высказываниями и оскорблениями. Мы уважаем право каждого на своё мнение и решение.
Но нам искренне жаль одного: что из тысячи наших публикаций — об истории Армении, о Геноциде, о нашей культуре и борьбе за выживание — вы увидели и запомнили только критику. Критику, рождённую не враждой, а той же самой болью и любовью к нашему народу, что движет нами во всех остальных материалах. Разве боль за сегодняшние расколы в Церкви — не из того же источника, что и боль за наше прошлое и будущее?
Позвольте задать нам всем, вне зависимости от позиции, один искренний вопрос, обращённый к нашей совести как верующих.
Чему на самом деле учит нас наша вера? Учит ли она нас оскорблять и отталкивать друг друга, даже во имя, как нам кажется, правого дела или уважаемой личности? Стоит ли из-за разногласий, связанных с именем Католикоса, позволять гневу и разобщению селиться в сердцах армян?
Дорогие сторонники нынешнего церковного руководства, мы обращаемся к вам как к братьям и сёстрам по вере. Вы покидаете нас и гневаетесь, защищая имя и авторитет Католикоса.
Но давайте спросим себя прямо:
Какую веру вы защищаете, если ваши действия попирают её главные заповеди? Христос учил любви, а вы сеете гнев. Он учил смирению, а вы проявляете гордыню. Он молился о единстве, а вы усугубляете раскол.
Чью власть вы охраняете, если для её защиты готовы растерять последнее — любовь к ближнему? Выходит, что сам Католикос (в вашем понимании) становится поводом для греха ненависти между армянами. Разве этого хочет любой истинный пастырь?
Вы считаете, что отстаиваете чистоту Церкви. Но самый главный вопрос, который мы должны задать себе сегодня:
Не заменили ли вы веру во Христа — слепой верой в человека? Не стали ли вы «свидетелями» земного иерарха, забыв о Том, Кто является краеугольным камнем и главой нашей Церкви?
Истинная вера объединяет, а не разобщает. Истинное послушание — от сердца, а не от гнева.
Мы по-прежнему здесь — и будем говорить и об истории, и о Геноциде, и о вере. Мы открыты для диалога во Христе и в духе нашей общей ответственности за Армению, которая неизмеримо шире любых временных разногласий.
С уважением команда https://news.1rj.ru/str/arm_genocide
После нашей публикации, в которой мы выразили озабоченность событиями вокруг Армянской Апостольской Церкви, часть нашей аудитории покинула канал, сопроводив свой уход резкими высказываниями и оскорблениями. Мы уважаем право каждого на своё мнение и решение.
Но нам искренне жаль одного: что из тысячи наших публикаций — об истории Армении, о Геноциде, о нашей культуре и борьбе за выживание — вы увидели и запомнили только критику. Критику, рождённую не враждой, а той же самой болью и любовью к нашему народу, что движет нами во всех остальных материалах. Разве боль за сегодняшние расколы в Церкви — не из того же источника, что и боль за наше прошлое и будущее?
Позвольте задать нам всем, вне зависимости от позиции, один искренний вопрос, обращённый к нашей совести как верующих.
Чему на самом деле учит нас наша вера? Учит ли она нас оскорблять и отталкивать друг друга, даже во имя, как нам кажется, правого дела или уважаемой личности? Стоит ли из-за разногласий, связанных с именем Католикоса, позволять гневу и разобщению селиться в сердцах армян?
Дорогие сторонники нынешнего церковного руководства, мы обращаемся к вам как к братьям и сёстрам по вере. Вы покидаете нас и гневаетесь, защищая имя и авторитет Католикоса.
Но давайте спросим себя прямо:
Какую веру вы защищаете, если ваши действия попирают её главные заповеди? Христос учил любви, а вы сеете гнев. Он учил смирению, а вы проявляете гордыню. Он молился о единстве, а вы усугубляете раскол.
Чью власть вы охраняете, если для её защиты готовы растерять последнее — любовь к ближнему? Выходит, что сам Католикос (в вашем понимании) становится поводом для греха ненависти между армянами. Разве этого хочет любой истинный пастырь?
Вы считаете, что отстаиваете чистоту Церкви. Но самый главный вопрос, который мы должны задать себе сегодня:
Не заменили ли вы веру во Христа — слепой верой в человека? Не стали ли вы «свидетелями» земного иерарха, забыв о Том, Кто является краеугольным камнем и главой нашей Церкви?
Истинная вера объединяет, а не разобщает. Истинное послушание — от сердца, а не от гнева.
Мы по-прежнему здесь — и будем говорить и об истории, и о Геноциде, и о вере. Мы открыты для диалога во Христе и в духе нашей общей ответственности за Армению, которая неизмеримо шире любых временных разногласий.
С уважением команда https://news.1rj.ru/str/arm_genocide
Telegram
Геноцид Армян. Полная история.
Что такое геноцид армян?
Массовое уничтожение армян в Османской империи во время Первой мировой войны — одно из самых чудовищных преступлений против человечности в XIX–XX веках.
📜 На этом канале — полная история трагедии: документы, факты, свидетельства
Массовое уничтожение армян в Османской империи во время Первой мировой войны — одно из самых чудовищных преступлений против человечности в XIX–XX веках.
📜 На этом канале — полная история трагедии: документы, факты, свидетельства
💯18👎5
Хачатур Мальян: реформатор, которого Эчмиадзин предпочел изгнать, чем услышать.
Задолго до Комитаса в армянской музыке уже бушевала тихая революция. Её возглавил человек, чьё имя сегодня знают лишь специалисты — архимандрит Хачатур Мальян. Его история — это притча о том, что происходит, когда система решает бороться с будущим, используя огонь вместо аргументов.
❓Кто он?
Хачатур Мальян — музыкант, учёный и реформатор, служивший в Эчмиадзине в конце XIX века.
В то время древние армянские церковные песнопения (шараканы) передавались изустно, что вело к искажениям и утрате.
Мальян создал новую систему нотной записи, которая позволила бы сохранить музыкальное наследие для будущих поколений.
Реакция системы:
Вместо благодарности Эчмиадзин ответил ему травлей. Консервативное духовенство во главе с архиепископом Степаносом Туманяном увидело в его работе не спасение традиции, а её угрозу.
Акт системного насилия:
Мальяна обвинили в «ереси» и «нарушении канонов».
Но кульминацией стала не просто его отставка. Его рукописи — годы кропотливой работы — были публично сожжены во дворе Эчмиадзина. Это был не импульсивный поступок, а символический акт: система предпочла уничтожить знание, чем принять его.
Почему это системная ошибка Эчмиадзина?
1. Страх перед прогрессом: Институт, призванный хранить культуру, испугался инструмента её сохранения — научной фиксации.
2. Подмена ценностей: Вера слепая, без понимания, была поставлена выше веры просвещённой, стремящейся к точности и сохранению.
3. Создание прецедента: Сожжение работ Мальяна стало сигналом для всех будущих реформаторов: «Новое здесь нежелательно.»
История Хачатура Мальяна — это не архивный курьёз. Это зеркало для любого замкнутого института, который начинает считать себя целью, а не инструментом.
Когда хранитель традиции начинает жечь книги (или ноты), он перестаёт быть хранителем. Он становится могильщиком того, что должен был защищать.
Эчмиадзин того времени, сжигая рукописи Мальяна, сделал выбор в пользу мёртвого канона вместо живой традиции.
К счастью, сама традиция оказалась сильнее — её голос позже подхватил и вознёс Комитас, пройдя через те же испытания.
Сегодня Церковь под началом Гарегина II стоит перед тем же выбором, что и её предшественники в XIX веке: услышать ли время и провести честную реформу изнутри, продолжив дело Мальяна и Комитаса в новых реалиях, или же сохранять статус-кво, рискуя превратиться в ритуальный музей, всё дальше отодвигаясь от сердца своего народа.
История Мальяна кричит из прошлого: система, которая боится реформ, в итоге получает революцию — либо внутри себя, либо против себя.
#ХачатурМальян #Эчмиадзин #ГарегинII #ИсторияАрмении #Реформы #Комитас #АрмянскаяЦерковь #ТрадицияИПрогресс
https://news.1rj.ru/str/arm_genocide
Задолго до Комитаса в армянской музыке уже бушевала тихая революция. Её возглавил человек, чьё имя сегодня знают лишь специалисты — архимандрит Хачатур Мальян. Его история — это притча о том, что происходит, когда система решает бороться с будущим, используя огонь вместо аргументов.
❓Кто он?
Хачатур Мальян — музыкант, учёный и реформатор, служивший в Эчмиадзине в конце XIX века.
В то время древние армянские церковные песнопения (шараканы) передавались изустно, что вело к искажениям и утрате.
Мальян создал новую систему нотной записи, которая позволила бы сохранить музыкальное наследие для будущих поколений.
Реакция системы:
Вместо благодарности Эчмиадзин ответил ему травлей. Консервативное духовенство во главе с архиепископом Степаносом Туманяном увидело в его работе не спасение традиции, а её угрозу.
Акт системного насилия:
Мальяна обвинили в «ереси» и «нарушении канонов».
Но кульминацией стала не просто его отставка. Его рукописи — годы кропотливой работы — были публично сожжены во дворе Эчмиадзина. Это был не импульсивный поступок, а символический акт: система предпочла уничтожить знание, чем принять его.
Почему это системная ошибка Эчмиадзина?
1. Страх перед прогрессом: Институт, призванный хранить культуру, испугался инструмента её сохранения — научной фиксации.
2. Подмена ценностей: Вера слепая, без понимания, была поставлена выше веры просвещённой, стремящейся к точности и сохранению.
3. Создание прецедента: Сожжение работ Мальяна стало сигналом для всех будущих реформаторов: «Новое здесь нежелательно.»
История Хачатура Мальяна — это не архивный курьёз. Это зеркало для любого замкнутого института, который начинает считать себя целью, а не инструментом.
Когда хранитель традиции начинает жечь книги (или ноты), он перестаёт быть хранителем. Он становится могильщиком того, что должен был защищать.
Эчмиадзин того времени, сжигая рукописи Мальяна, сделал выбор в пользу мёртвого канона вместо живой традиции.
К счастью, сама традиция оказалась сильнее — её голос позже подхватил и вознёс Комитас, пройдя через те же испытания.
Сегодня Церковь под началом Гарегина II стоит перед тем же выбором, что и её предшественники в XIX веке: услышать ли время и провести честную реформу изнутри, продолжив дело Мальяна и Комитаса в новых реалиях, или же сохранять статус-кво, рискуя превратиться в ритуальный музей, всё дальше отодвигаясь от сердца своего народа.
История Мальяна кричит из прошлого: система, которая боится реформ, в итоге получает революцию — либо внутри себя, либо против себя.
#ХачатурМальян #Эчмиадзин #ГарегинII #ИсторияАрмении #Реформы #Комитас #АрмянскаяЦерковь #ТрадицияИПрогресс
https://news.1rj.ru/str/arm_genocide
💔12👎1
А вы знали, что армянская рукопись 1321 года из Библиотеки Конгресса спасла 40 жизней?
Под музейным стеклом в Вашингтоне покоится шедевр — армянский лекционарий, созданный в 1321 году.
Искусствоведы восхищаются византийским влиянием в миниатюрах, историки отмечают изысканность почерка.
Но в официальной аннотации нет самого важного: эта книга — не только памятник культуры. Это документ о сделке между прошлым и будущим, где валютой были человеческие жизни.
---
1916 год, Харпут. В кабинете американской миссионерки Корнелии Гейтс пахло воском, пылью и страхом. На резном столе лежал том в потёртом кожаном переплёте — рукопись 1321 года, пережившая шесть веков войн и переселений. Её страницы, испещрённые армянской вязью, хранили тишину средневекового скриптория. А за окном стоял гул иного рода: приглушённые крики, плач детей, тяжёлые шаги — звуки геноцида в реальном времени.
Корнелия медленно провела пальцами по пергаменту, чувствуя подушечками лёгкую шероховатость веков. Перед ней лежал не просто манускрипт, а воплощённая моральная дилемма: сохранить для человечества шедевр XIV века или обменять его на спасение людей, которые умрут завтра.
Она сделала выбор в пользу человеческих жизней.
Арифметика милосердия
В ту осеннюю ночь при свете коптящей лампы рождалась новая математика — математика спасения:
· Лекционарий 1321 года = 40 женщин и подростков, выведенных на рассвете из рабства.
· Псалтырь 1582 года = 9 детей, обнаруженных в тёмном углу караван-сарая Урфы.
· Евангелие в серебряном окладе = целая семья, получившая новые имена и надежду.
«Мы превратили историю в разменную монету, — записывала Корнелия дрожащей рукой. — Разрезаю ножом переплёты, которые пережили тамерлановы нашествия, чтобы спасти тех, кого не пощадила современность. Каждый разрез — это предательство. И каждый — молитва».
Книга, созданная в 1321 году в Киликийской Армении, чудом избежала уничтожения за века османского владычества. Та самая рукопись, которую монахи прятали от захватчиков, спустя 595 лет была сознательно продана — чтобы выкупить людей у потомков тех самых захватчиков.
Сегодня в каталоге Библиотеки Конгресса можно найти запись: «Армянский лекционарий, 1321 г. Приобретён в Константинополе, 1916». Ни единого упоминания — о том, что стало настоящей «приобретённой ценностью» в этой сделке.
https://news.1rj.ru/str/arm_genocide
Под музейным стеклом в Вашингтоне покоится шедевр — армянский лекционарий, созданный в 1321 году.
Искусствоведы восхищаются византийским влиянием в миниатюрах, историки отмечают изысканность почерка.
Но в официальной аннотации нет самого важного: эта книга — не только памятник культуры. Это документ о сделке между прошлым и будущим, где валютой были человеческие жизни.
---
1916 год, Харпут. В кабинете американской миссионерки Корнелии Гейтс пахло воском, пылью и страхом. На резном столе лежал том в потёртом кожаном переплёте — рукопись 1321 года, пережившая шесть веков войн и переселений. Её страницы, испещрённые армянской вязью, хранили тишину средневекового скриптория. А за окном стоял гул иного рода: приглушённые крики, плач детей, тяжёлые шаги — звуки геноцида в реальном времени.
Корнелия медленно провела пальцами по пергаменту, чувствуя подушечками лёгкую шероховатость веков. Перед ней лежал не просто манускрипт, а воплощённая моральная дилемма: сохранить для человечества шедевр XIV века или обменять его на спасение людей, которые умрут завтра.
Она сделала выбор в пользу человеческих жизней.
Арифметика милосердия
В ту осеннюю ночь при свете коптящей лампы рождалась новая математика — математика спасения:
· Лекционарий 1321 года = 40 женщин и подростков, выведенных на рассвете из рабства.
· Псалтырь 1582 года = 9 детей, обнаруженных в тёмном углу караван-сарая Урфы.
· Евангелие в серебряном окладе = целая семья, получившая новые имена и надежду.
«Мы превратили историю в разменную монету, — записывала Корнелия дрожащей рукой. — Разрезаю ножом переплёты, которые пережили тамерлановы нашествия, чтобы спасти тех, кого не пощадила современность. Каждый разрез — это предательство. И каждый — молитва».
Книга, созданная в 1321 году в Киликийской Армении, чудом избежала уничтожения за века османского владычества. Та самая рукопись, которую монахи прятали от захватчиков, спустя 595 лет была сознательно продана — чтобы выкупить людей у потомков тех самых захватчиков.
Сегодня в каталоге Библиотеки Конгресса можно найти запись: «Армянский лекционарий, 1321 г. Приобретён в Константинополе, 1916». Ни единого упоминания — о том, что стало настоящей «приобретённой ценностью» в этой сделке.
https://news.1rj.ru/str/arm_genocide
💯6💔3
Дорогие подписчики,
поздравляем вас с Новым годом. Пусть он принесёт мир, человечность и стремление к правде.
Мы продолжаем помнить жертв Геноцида армян и говорить о том, что не должно повториться.
Спасибо, что вы здесь и разделяете эту память!
https://news.1rj.ru/str/arm_genocide
поздравляем вас с Новым годом. Пусть он принесёт мир, человечность и стремление к правде.
Мы продолжаем помнить жертв Геноцида армян и говорить о том, что не должно повториться.
Спасибо, что вы здесь и разделяете эту память!
https://news.1rj.ru/str/arm_genocide
🕊17
Медный ключ из Вана, май 1915 года.
Он ушёл не на смерть, а на стену. На баррикаду Ванской самообороны. Пули свистели над кварталами уже неделями, но город — их город — держался. Он, как и сотни других, встал на защиту своих. Жена с детьми была в подвале, который стал бомбоубежищем, школой и больницей.
«Мы продержимся, — сказал он, уходя в последнее утро. — Русские части уже близко. Скоро всё кончится. Дверь не запирайте. Ключ я возьму — чтобы вернуться и открыть её при всех, при победителях». Он положил его в карман. Это был не талисман. Это был акт непоколебимой веры в то, что завтра наступит.
Он вернулся. Город был освобождён. Наступили недели хрупкого, измученного затишья. Но затишье было обманчивым. Летом пришёл приказ об эвакуации. Вместе с отступавшими русскими войсками должны были уйти и все армяне, иначе новая, ещё более страшная резня была неизбежна.
И вот тогда, в июле, собираясь в этот вынужденный, страшный исход, он совершил тот самый жест. Он подошёл к двери своего уцелевшего в боях дома. Посмотрел на гвоздь у косяка. И… не повесил ключ. Он сжал его в кулаке и сунул в карман.
Так делают не те, кто уходит навсегда. Так делают те, кто клянётся себе вернуться.
Он погиб в дороге. В горных перевалах, во время отступления, в одной из бесчисленных стычек или от голода и болезней. Ключ нашли в его кармане. И передали жене.
Теперь смысл ключа изменился навсегда. Он больше не был символом надежды на спасение города. Он стал символом клятвы вернуться в дом. Дом, который они сумели отстоять, но были вынуждены оставить.
Так ключ и пошёл по свету. Не как память о поражении, а как память о временной победе, которую у них украли. Он был доказательством: «Мы не сдали свой дом. Нас оттуда вывели силой обстоятельств. Но право на него — вот оно, в моей руке».
Сегодня правнук держит этот ключ. Он держит сложную, двойную память: о стойкости и о горечи, о победе в бою и о поражении в истории. Этот ключ открывает дверь в понимание страшной истины: иногда ты можешь выиграть битву и всё равно потерять всё.
Он — вещественное доказательство не только планировавшейся жизни, но и отвоёванного, но не удержанного дома. Самая горькая реликвия из всех возможных.
https://news.1rj.ru/str/arm_genocide
Он ушёл не на смерть, а на стену. На баррикаду Ванской самообороны. Пули свистели над кварталами уже неделями, но город — их город — держался. Он, как и сотни других, встал на защиту своих. Жена с детьми была в подвале, который стал бомбоубежищем, школой и больницей.
«Мы продержимся, — сказал он, уходя в последнее утро. — Русские части уже близко. Скоро всё кончится. Дверь не запирайте. Ключ я возьму — чтобы вернуться и открыть её при всех, при победителях». Он положил его в карман. Это был не талисман. Это был акт непоколебимой веры в то, что завтра наступит.
Он вернулся. Город был освобождён. Наступили недели хрупкого, измученного затишья. Но затишье было обманчивым. Летом пришёл приказ об эвакуации. Вместе с отступавшими русскими войсками должны были уйти и все армяне, иначе новая, ещё более страшная резня была неизбежна.
И вот тогда, в июле, собираясь в этот вынужденный, страшный исход, он совершил тот самый жест. Он подошёл к двери своего уцелевшего в боях дома. Посмотрел на гвоздь у косяка. И… не повесил ключ. Он сжал его в кулаке и сунул в карман.
Так делают не те, кто уходит навсегда. Так делают те, кто клянётся себе вернуться.
Он погиб в дороге. В горных перевалах, во время отступления, в одной из бесчисленных стычек или от голода и болезней. Ключ нашли в его кармане. И передали жене.
Теперь смысл ключа изменился навсегда. Он больше не был символом надежды на спасение города. Он стал символом клятвы вернуться в дом. Дом, который они сумели отстоять, но были вынуждены оставить.
Так ключ и пошёл по свету. Не как память о поражении, а как память о временной победе, которую у них украли. Он был доказательством: «Мы не сдали свой дом. Нас оттуда вывели силой обстоятельств. Но право на него — вот оно, в моей руке».
Сегодня правнук держит этот ключ. Он держит сложную, двойную память: о стойкости и о горечи, о победе в бою и о поражении в истории. Этот ключ открывает дверь в понимание страшной истины: иногда ты можешь выиграть битву и всё равно потерять всё.
Он — вещественное доказательство не только планировавшейся жизни, но и отвоёванного, но не удержанного дома. Самая горькая реликвия из всех возможных.
https://news.1rj.ru/str/arm_genocide
Telegram
Геноцид Армян. Полная история.
Что такое геноцид армян?
Массовое уничтожение армян в Османской империи во время Первой мировой войны — одно из самых чудовищных преступлений против человечности в XIX–XX веках.
📜 На этом канале — полная история трагедии: документы, факты, свидетельства
Массовое уничтожение армян в Османской империи во время Первой мировой войны — одно из самых чудовищных преступлений против человечности в XIX–XX веках.
📜 На этом канале — полная история трагедии: документы, факты, свидетельства
💔9💯2
Дорогие подписчик!
От всего сердца поздравляем всех армян — и тех, кто отмечает Рождество 6 января по древней традиции Армянской Апостольской Церкви (Св. Эчмиадзин и Киликийский престол), и тех, кто праздновал его 25 декабря по католическому и армяно-католическому обряду.
Для всех нас, несмотря на различия в календарях, этот праздник является вечным символом рождения Надежды, веры в торжество света над тьмой и доброты над злом.
В этот священный день мы желаем, чтобы послание мира и добра, которое несёт Рождество, стало реальностью для всех народов, познавших боль утрат. Пусть наша общая память будет светлой, а будущее — справедливым и спокойным.
Քրիստոս ծնավ եւ հայտնեցավ. Մեզ եւ Ձեզ մեծ ավետիս!
https://news.1rj.ru/str/arm_genocide
От всего сердца поздравляем всех армян — и тех, кто отмечает Рождество 6 января по древней традиции Армянской Апостольской Церкви (Св. Эчмиадзин и Киликийский престол), и тех, кто праздновал его 25 декабря по католическому и армяно-католическому обряду.
Для всех нас, несмотря на различия в календарях, этот праздник является вечным символом рождения Надежды, веры в торжество света над тьмой и доброты над злом.
В этот священный день мы желаем, чтобы послание мира и добра, которое несёт Рождество, стало реальностью для всех народов, познавших боль утрат. Пусть наша общая память будет светлой, а будущее — справедливым и спокойным.
Քրիստոս ծնավ եւ հայտնեցավ. Մեզ եւ Ձեզ մեծ ավետիս!
https://news.1rj.ru/str/arm_genocide
👍10🕊8💯5
Вечный Патараг и горькое прозрение: Комитас, которого Эчмиадзин потерял
История началась с мальчика-сироты по имени Согомон, чей невероятный голос и острый ум заметили в Эчмиадзине. Там он стал монахом и получил имя Комитас.
Геворг IV увидев большой потенциал молодого Комитаса направил гения для продолжения образования в Тифлисскую Нерсисяновскую семинарию.
В последующем, нефтяной магнат и меценат Александр Манташян своим личным распоряжением и за свой счёт отправил его на учёбу в Европу — в лучшие консерватории Берлина и Парижа.
В Европе его ждал триумф. Учёные восхищались его исследованиями древней армянской музыки, а слушатели аплодировали его концертам. Он вернулся на родину признанным гением, с мечтой вдохнуть новую жизнь в культуру своего народа. Он видел Эчмиадзин современным центром, где будут изучать народные песни, создавать великую музыку и воспитывать новых композиторов.
Но вместо воплощения мечты его ждала стена непонимания и косности. Старые епископы и церковные чины в Эчмиадзине с подозрением смотрели на его европейские идеи. Они считали народную музыку «простой» и недостойной высокого искусства, а его научные методы — ненужным и опасным вольнодумством.
Началась травля. Сначала шёпот за спиной, потом открытые упрёки. В 1904 году на него написали формальный донос за то, что он пел светские песни.
Это послужило поводом запретить ему любую просветительскую деятельность за стенами монастыря. Комитас, чьей жизнью было служение народу через музыку, оказался в заточении.
В отчаянии он совершил невероятный шаг — попросил лишить его высокого сана архимандрита. Он был готов отказаться от всего, лишь бы получить свободу для творчества и своей миссии. Но ему и в этом отказали.
И тогда, в 1910 году, доведённый до предела, Комитас совершил свой великий исход. Он навсегда покинул Эчмиадзин — место, которое должно было стать его творческой цитаделью, а стало духовной тюрьмой.
Он уехал в Константинополь, где в краткий миг свободы создал свой легендарный хор «Гусан» и стал гигантом армянской культуры. Но это была лишь тень той грандиозной реформы, которую он вынашивал. Именно уход из Эчмиадзина стал роковой точкой.
Если бы косность иерархов не вынудила его бежать, история армянской культуры могла бы пойти иным путём.
Вместо Константинополя, его триумфом стал бы сам Эчмиадзин. На склонах Арарата под его руководством могла бы расцвести первая национальная консерватория. В её стенах научно изучался бы фольклор, создавалась бы новая армянская музыка, а хоры и оркестры звучали бы не на чужих берегах Босфора, а в сердце армянского мира.
Но Эчмиадзин выбрал иное. Он выбрал догму над гением, тишину — над гармонией.
Ирония истории горька и абсолютна. После ухода и трагической гибели Комитаса, Эчмиадзин осознал, кого он потерял. И сегодня, спустя столетие, голос отвергнутого гения звучит под самыми сводами Кафедрального собора. Его величайшее духовное произведение — «Патараг» (Божественная Литургия) — уже много десятилетий является каноническим и звучит в главном храме Армянской Апостольской Церкви. Тот, кого травили за «еретические» новшества, сам создал новую, вечную классику богослужения.
Но это признание пришло слишком поздно. Оно не вернуло жизни гению, не вернуло нации утраченного будущего её музыки. Оно осталось немым укором: система может в итоге принять плоды гения, но слишком часто она убивает самого творца.
Эчмиадзин мог бы спасти его и вместе с ним — целую эпоху. Вместо этого он стал соавтором его гибели, оставив после себя лишь торжественное эхо его «Патарага» под древними камнями — вечное напоминание о потере, которую уже не исправить.
https://news.1rj.ru/str/arm_genocide
История началась с мальчика-сироты по имени Согомон, чей невероятный голос и острый ум заметили в Эчмиадзине. Там он стал монахом и получил имя Комитас.
Геворг IV увидев большой потенциал молодого Комитаса направил гения для продолжения образования в Тифлисскую Нерсисяновскую семинарию.
В последующем, нефтяной магнат и меценат Александр Манташян своим личным распоряжением и за свой счёт отправил его на учёбу в Европу — в лучшие консерватории Берлина и Парижа.
В Европе его ждал триумф. Учёные восхищались его исследованиями древней армянской музыки, а слушатели аплодировали его концертам. Он вернулся на родину признанным гением, с мечтой вдохнуть новую жизнь в культуру своего народа. Он видел Эчмиадзин современным центром, где будут изучать народные песни, создавать великую музыку и воспитывать новых композиторов.
Но вместо воплощения мечты его ждала стена непонимания и косности. Старые епископы и церковные чины в Эчмиадзине с подозрением смотрели на его европейские идеи. Они считали народную музыку «простой» и недостойной высокого искусства, а его научные методы — ненужным и опасным вольнодумством.
Началась травля. Сначала шёпот за спиной, потом открытые упрёки. В 1904 году на него написали формальный донос за то, что он пел светские песни.
Это послужило поводом запретить ему любую просветительскую деятельность за стенами монастыря. Комитас, чьей жизнью было служение народу через музыку, оказался в заточении.
В отчаянии он совершил невероятный шаг — попросил лишить его высокого сана архимандрита. Он был готов отказаться от всего, лишь бы получить свободу для творчества и своей миссии. Но ему и в этом отказали.
И тогда, в 1910 году, доведённый до предела, Комитас совершил свой великий исход. Он навсегда покинул Эчмиадзин — место, которое должно было стать его творческой цитаделью, а стало духовной тюрьмой.
Он уехал в Константинополь, где в краткий миг свободы создал свой легендарный хор «Гусан» и стал гигантом армянской культуры. Но это была лишь тень той грандиозной реформы, которую он вынашивал. Именно уход из Эчмиадзина стал роковой точкой.
Если бы косность иерархов не вынудила его бежать, история армянской культуры могла бы пойти иным путём.
Вместо Константинополя, его триумфом стал бы сам Эчмиадзин. На склонах Арарата под его руководством могла бы расцвести первая национальная консерватория. В её стенах научно изучался бы фольклор, создавалась бы новая армянская музыка, а хоры и оркестры звучали бы не на чужих берегах Босфора, а в сердце армянского мира.
Но Эчмиадзин выбрал иное. Он выбрал догму над гением, тишину — над гармонией.
Ирония истории горька и абсолютна. После ухода и трагической гибели Комитаса, Эчмиадзин осознал, кого он потерял. И сегодня, спустя столетие, голос отвергнутого гения звучит под самыми сводами Кафедрального собора. Его величайшее духовное произведение — «Патараг» (Божественная Литургия) — уже много десятилетий является каноническим и звучит в главном храме Армянской Апостольской Церкви. Тот, кого травили за «еретические» новшества, сам создал новую, вечную классику богослужения.
Но это признание пришло слишком поздно. Оно не вернуло жизни гению, не вернуло нации утраченного будущего её музыки. Оно осталось немым укором: система может в итоге принять плоды гения, но слишком часто она убивает самого творца.
Эчмиадзин мог бы спасти его и вместе с ним — целую эпоху. Вместо этого он стал соавтором его гибели, оставив после себя лишь торжественное эхо его «Патарага» под древними камнями — вечное напоминание о потере, которую уже не исправить.
https://news.1rj.ru/str/arm_genocide
💔12
Книга прадеда..
Они нашли её уже после похорон. Разбирая аккуратный, почти пустой шкаф в его спальне, где пахло лекарствами и старой кожей. На верхней полке, за сложенными свитерами, лежала коробка из-под обуви. Не заклеенная, не подписанная. Обычная коробка.
Внутри, под стопкой аккуратно перевязанных писем и вырезками из газет на непонятном языке, лежала Книга.
Тяжёлая. В потёртом кожаном переплёте, стёртом по краям до светло-коричневой замши. На обложке — изящные, витиеватые буквы, похожие на тайнопись. Совершенно нечитаемые.
Марк, старший из правнуков, осторожно взял её. Книга пахла пылью и чем-то горьковатым, вроде полыни. Он открыл её — и из переплёта, с шелестом, посыпался мелкий жёлтый песок. Много песка. Он лёг на ковёр тонким, призрачным слоем. На некоторых страницах бумага была продавлена до дыр, будто по ней с силой водили гвоздём. На других — странные, будто восковые, пятна.
— Что это? — спросила его сестра Лиза, присев на корточки и касаясь песка кончиками пальцев. — Дневник? Альбом?
— Не знаю. Но тут везде текст. И это явно не английский. И не русский.
Они спросили отца. Тот лишь развёл руками: «Дедушка никогда не говорил о прошлом. Ни слова. Просто… молчал, но это похоже на армянский».
И тогда Лиза вспомнила про Левона — парня из армянской общины, с которым она дружила. Он изучал историю. «Позвоним ему?»
Левон пришёл через час. Молодой человек с внимательным взглядом. Он взял книгу не как обычную вещь, а как предмет, который сейчас заговорит. Его пальцы скользнули по корешку, ощупывая шрамы переплёта.
Он открыл её. Минуту молчал, вглядываясь в строки.
— Это «Սաղմոսարան» (Сагмосаран), — наконец сказал он, и его голос прозвучал тихо, но чётко в тишине комнаты. — Псалтырь. Тифлис, конец XIX века.
— То есть это Библия? — переспросил Марк.
— Часть её. Книга псалмов. Её читают… в самые трудные моменты жизни. В пути. В скорби.
Левон перелистнул несколько страниц. Его лицо, сначала спокойное, стало напряжённым, сосредоточенным. Он замер на развороте, где бумага была прочерчена и продавлена с невероятной силой.
— Что это? — прошептала Лиза. — Она испорчена?
— Нет, — Левон провёл пальцем по углублениям в бумаге, будто читая шрифт Брайля.
— Это 136-й псалом. «На реках Вавилонских…»
Кто-то подчеркнул здесь каждую строчку. Каждую. Видите нажим? Это не пометка. Это… отпечаток отчаяния. Человек водил карандашом по словам «прилепился язык мой к гортани моей» не для красоты. Он вживлял их в бумагу, потому что иначе не мог удержать в себе.
Он перевернул страницу. Снова песок.
— А это? — спросил Марк. — Откуда столько песка?
Левон взял щепотку, растёрл между пальцами, поднёс к свету лампы. Его лицое окаменело.
— Это не пляжный песок. Он… специфический. Мелкий, жёлтый, почти пыль. Такой песок бывает в пустынях…
Он не договорил. Вместо этого он поднёс книгу к лицу и вдруг, тихо, на том самом непонятном языке, начал читать. Его голос, сначала неуверенный, набирал силу. Он читал строки, под которыми были эти страшные вмятины. И в тихой калифорнийской спальне, среди свитеров и фотографий с улыбающимся прадедом, зазвучала древняя скорбь изгнания, прошитая насквозь карандашом сто лет назад.
Лиза смотрела, как песок блестит в свете лампы на тёмном ковре. Она смотрела на лицо Левона, которое стало вдруг не молодым и современным, а бесконечно усталым и старым. И она поняла.
Они нашли в шкафу не книгу.
Они нашли историю спасения их семьи.
Их милый, молчаливый прадед, который варил лучший кофе на улице и никогда ни о чём не просил, оставил им не рассказ. Он оставил им свидетельство. В виде песка, вмятин на бумаге и непонятных слов, которые теперь, в голосе другого, звучали как единственная правда, которую он смог им передать.
Левон закончил читать и закрыл книгу. Звук обложки был глухим, как удар по земле.
— Он нёс это с собой, — тихо сказал Левон. — Всю жизнь. А теперь… это ваше.
Он положил книгу на колени Лизы. Она была всё такой же тяжёлой. Но теперь эта тяжесть обрела имя, место и голос.
👉продолжение https://news.1rj.ru/str/arm_genocide/1533
Они нашли её уже после похорон. Разбирая аккуратный, почти пустой шкаф в его спальне, где пахло лекарствами и старой кожей. На верхней полке, за сложенными свитерами, лежала коробка из-под обуви. Не заклеенная, не подписанная. Обычная коробка.
Внутри, под стопкой аккуратно перевязанных писем и вырезками из газет на непонятном языке, лежала Книга.
Тяжёлая. В потёртом кожаном переплёте, стёртом по краям до светло-коричневой замши. На обложке — изящные, витиеватые буквы, похожие на тайнопись. Совершенно нечитаемые.
Марк, старший из правнуков, осторожно взял её. Книга пахла пылью и чем-то горьковатым, вроде полыни. Он открыл её — и из переплёта, с шелестом, посыпался мелкий жёлтый песок. Много песка. Он лёг на ковёр тонким, призрачным слоем. На некоторых страницах бумага была продавлена до дыр, будто по ней с силой водили гвоздём. На других — странные, будто восковые, пятна.
— Что это? — спросила его сестра Лиза, присев на корточки и касаясь песка кончиками пальцев. — Дневник? Альбом?
— Не знаю. Но тут везде текст. И это явно не английский. И не русский.
Они спросили отца. Тот лишь развёл руками: «Дедушка никогда не говорил о прошлом. Ни слова. Просто… молчал, но это похоже на армянский».
И тогда Лиза вспомнила про Левона — парня из армянской общины, с которым она дружила. Он изучал историю. «Позвоним ему?»
Левон пришёл через час. Молодой человек с внимательным взглядом. Он взял книгу не как обычную вещь, а как предмет, который сейчас заговорит. Его пальцы скользнули по корешку, ощупывая шрамы переплёта.
Он открыл её. Минуту молчал, вглядываясь в строки.
— Это «Սաղմոսարան» (Сагмосаран), — наконец сказал он, и его голос прозвучал тихо, но чётко в тишине комнаты. — Псалтырь. Тифлис, конец XIX века.
— То есть это Библия? — переспросил Марк.
— Часть её. Книга псалмов. Её читают… в самые трудные моменты жизни. В пути. В скорби.
Левон перелистнул несколько страниц. Его лицо, сначала спокойное, стало напряжённым, сосредоточенным. Он замер на развороте, где бумага была прочерчена и продавлена с невероятной силой.
— Что это? — прошептала Лиза. — Она испорчена?
— Нет, — Левон провёл пальцем по углублениям в бумаге, будто читая шрифт Брайля.
— Это 136-й псалом. «На реках Вавилонских…»
Кто-то подчеркнул здесь каждую строчку. Каждую. Видите нажим? Это не пометка. Это… отпечаток отчаяния. Человек водил карандашом по словам «прилепился язык мой к гортани моей» не для красоты. Он вживлял их в бумагу, потому что иначе не мог удержать в себе.
Он перевернул страницу. Снова песок.
— А это? — спросил Марк. — Откуда столько песка?
Левон взял щепотку, растёрл между пальцами, поднёс к свету лампы. Его лицое окаменело.
— Это не пляжный песок. Он… специфический. Мелкий, жёлтый, почти пыль. Такой песок бывает в пустынях…
Он не договорил. Вместо этого он поднёс книгу к лицу и вдруг, тихо, на том самом непонятном языке, начал читать. Его голос, сначала неуверенный, набирал силу. Он читал строки, под которыми были эти страшные вмятины. И в тихой калифорнийской спальне, среди свитеров и фотографий с улыбающимся прадедом, зазвучала древняя скорбь изгнания, прошитая насквозь карандашом сто лет назад.
Лиза смотрела, как песок блестит в свете лампы на тёмном ковре. Она смотрела на лицо Левона, которое стало вдруг не молодым и современным, а бесконечно усталым и старым. И она поняла.
Они нашли в шкафу не книгу.
Они нашли историю спасения их семьи.
Их милый, молчаливый прадед, который варил лучший кофе на улице и никогда ни о чём не просил, оставил им не рассказ. Он оставил им свидетельство. В виде песка, вмятин на бумаге и непонятных слов, которые теперь, в голосе другого, звучали как единственная правда, которую он смог им передать.
Левон закончил читать и закрыл книгу. Звук обложки был глухим, как удар по земле.
— Он нёс это с собой, — тихо сказал Левон. — Всю жизнь. А теперь… это ваше.
Он положил книгу на колени Лизы. Она была всё такой же тяжёлой. Но теперь эта тяжесть обрела имя, место и голос.
👉продолжение https://news.1rj.ru/str/arm_genocide/1533
Telegram
Геноцид Армян. Полная история.
И этот голос, спустя сто лет, наконец, был услышан в комнате потомка, который даже не знал, на каком языке говорит его собственная боль.
https://news.1rj.ru/str/arm_genocide
Начало 👉 https://news.1rj.ru/str/arm_genocide/1532
https://news.1rj.ru/str/arm_genocide
Начало 👉 https://news.1rj.ru/str/arm_genocide/1532
💔10
И этот голос, спустя сто лет, наконец, был услышан в комнате потомка, который даже не знал, на каком языке говорит его собственная боль.
https://news.1rj.ru/str/arm_genocide
Начало 👉 https://news.1rj.ru/str/arm_genocide/1532
https://news.1rj.ru/str/arm_genocide
Начало 👉 https://news.1rj.ru/str/arm_genocide/1532
💔11
Специальный рейс в апрель: как я впервые привёз свою боль к её порогу.
До апреля - три месяца. 90 дней. Когда я закрываю глаза, я снова вижу то небо над Ереваном - не летнее, лазурное и щедрое, а апрельское, низкое и притихшее.
Я из диаспоры. И я бывал в Армении. Но только летом - на свадьбы, в гости, полюбоваться Араратом. Моя Армения была страной живых, страной застолий и солнца.
Но тот визит был специальным. Я взял отпуск не в июле, а в апреле. Купил билет не «на родину», а на память. Впервые в жизни я летел не в гости к родным, а на встречу с призраками. Я вёз с собой не подарки, а ту самую, выношенную боль, которую хотел наконец-то положить к подножию того единственного холма, где она, казалось, должна была обрести покой.
Я думал, что здесь, в эти священные часы, всё будет иначе. Что моя боль, такая одинокая вдали от этих гор, здесь растворится в общем море. Что я услышу её эхо в голосах других и стану частью хора.
Под вечер 23-го я пошёл на факельное шествие - и моё ожидание разбилось. То, что я считал общим плачем, оказалось политическим митингом. Организаторы шествия кричали лозунги, а я ждал молитвы. Мою личную, тихую скорбь здесь не ждали. От меня ждали выбора стороны, знамени, гнева. Я ушёл, чувствуя, что совершил ошибку, прилетев сюда специально.
Под утро, в холодной тишине, я пошёл к Цицернакаберду. Наверное, в отместку самому себе. Чтобы доказать, что зря приехал. Или чтобы найти последнее доказательство, что был прав.
У мемориала я увидел, как к Вечному огню медленной, непрерывной рекой шли люди.
Десятки, сотни. Они подходили по одному, клали цветы, замирали на секунду и отступали в темноту, уступая место следующим. Не было ни шума, ни разговоров. Только тихий, гипнотический ритуал — шаг, поклон, цветок на камне. Это была не толпа. Это было единое, дышащее тело памяти.
И в центре этого безмолвия, словно щель в самой ткани ночи, прозвучал вопрос. Рядом, местная пара. Парень спросил девушку о двенадцати стелах: «Это что, потерянные области?». Она не знала.
В их простом вопросе была вся суть моего специального рейса. Я прилетел за тысячи километров, чтобы принести знание туда, где его ждали, сами того не зная.
Я вмешался. Начал рассказывать. Тихо, почти шёпотом, чтобы не нарушить ту самую, священную тишину возложения цветов. Я говорил не о территориях, а о механизме. О бюрократии смерти. О конвейере.
И слушателей стало больше. Сначала к нам примкнул один человек, за ним другой. Люди, положившие цветы, не уходили. Они останавливались, образуя вокруг нас живой круг. Ритм ночи изменился: из безмолвного шествия к огню он превратился в сосредоточенное стояние вокруг слова.
Я, рассказывал историю нашей катастрофы и люди безмолвно слушали, и в их глазах отражавших пламя, было то самое понимание, которого я не нашёл днём на площади.
Когда я закончил, девушка спросила: «Откуда вы столько знаете? Мы здесь живём, но не слышали».
Её вопрос был главным итогом моего специального рейса. Я летел, чтобы отдать свою боль. А в итоге отдал знание.
Я думал, что память - это место. Цицернакаберд. Оказалось, память - это действие. Рассказ. Готовность объяснить в три часа ночи то, о чём многие молчат.
Сейчас, за три месяца до апреля, я снова готовлюсь. Но я готовлюсь уже не как пилигрим, который везёт свою боль к святыне. Я готовлюсь как свидетель, который везёт своё свидетельство.
Потому что я теперь знаю: апрельская поездка в Армению — это не туризм. Это работа. Работа переводчика. Работа по соединению разорванных нитей. Разорванных не только между народами, но и внутри нашего собственного.
И когда в следующем апреле кто-то снова спросит у стел: «А что это?», - я буду готов. Не для того, чтобы поразить эрудицией. А для того, чтобы выполнить ту самую специальную миссию, ради которой мы, люди из диаспоры, иногда и покупаем эти особые, апрельские билеты: привезти память домой. И раздать её по крупицам тем, кто, живя в этом доме, порой забывает, из чего сложены его стены.
https://news.1rj.ru/str/arm_genocide
До апреля - три месяца. 90 дней. Когда я закрываю глаза, я снова вижу то небо над Ереваном - не летнее, лазурное и щедрое, а апрельское, низкое и притихшее.
Я из диаспоры. И я бывал в Армении. Но только летом - на свадьбы, в гости, полюбоваться Араратом. Моя Армения была страной живых, страной застолий и солнца.
Но тот визит был специальным. Я взял отпуск не в июле, а в апреле. Купил билет не «на родину», а на память. Впервые в жизни я летел не в гости к родным, а на встречу с призраками. Я вёз с собой не подарки, а ту самую, выношенную боль, которую хотел наконец-то положить к подножию того единственного холма, где она, казалось, должна была обрести покой.
Я думал, что здесь, в эти священные часы, всё будет иначе. Что моя боль, такая одинокая вдали от этих гор, здесь растворится в общем море. Что я услышу её эхо в голосах других и стану частью хора.
Под вечер 23-го я пошёл на факельное шествие - и моё ожидание разбилось. То, что я считал общим плачем, оказалось политическим митингом. Организаторы шествия кричали лозунги, а я ждал молитвы. Мою личную, тихую скорбь здесь не ждали. От меня ждали выбора стороны, знамени, гнева. Я ушёл, чувствуя, что совершил ошибку, прилетев сюда специально.
Под утро, в холодной тишине, я пошёл к Цицернакаберду. Наверное, в отместку самому себе. Чтобы доказать, что зря приехал. Или чтобы найти последнее доказательство, что был прав.
У мемориала я увидел, как к Вечному огню медленной, непрерывной рекой шли люди.
Десятки, сотни. Они подходили по одному, клали цветы, замирали на секунду и отступали в темноту, уступая место следующим. Не было ни шума, ни разговоров. Только тихий, гипнотический ритуал — шаг, поклон, цветок на камне. Это была не толпа. Это было единое, дышащее тело памяти.
И в центре этого безмолвия, словно щель в самой ткани ночи, прозвучал вопрос. Рядом, местная пара. Парень спросил девушку о двенадцати стелах: «Это что, потерянные области?». Она не знала.
В их простом вопросе была вся суть моего специального рейса. Я прилетел за тысячи километров, чтобы принести знание туда, где его ждали, сами того не зная.
Я вмешался. Начал рассказывать. Тихо, почти шёпотом, чтобы не нарушить ту самую, священную тишину возложения цветов. Я говорил не о территориях, а о механизме. О бюрократии смерти. О конвейере.
И слушателей стало больше. Сначала к нам примкнул один человек, за ним другой. Люди, положившие цветы, не уходили. Они останавливались, образуя вокруг нас живой круг. Ритм ночи изменился: из безмолвного шествия к огню он превратился в сосредоточенное стояние вокруг слова.
Я, рассказывал историю нашей катастрофы и люди безмолвно слушали, и в их глазах отражавших пламя, было то самое понимание, которого я не нашёл днём на площади.
Когда я закончил, девушка спросила: «Откуда вы столько знаете? Мы здесь живём, но не слышали».
Её вопрос был главным итогом моего специального рейса. Я летел, чтобы отдать свою боль. А в итоге отдал знание.
Я думал, что память - это место. Цицернакаберд. Оказалось, память - это действие. Рассказ. Готовность объяснить в три часа ночи то, о чём многие молчат.
Сейчас, за три месяца до апреля, я снова готовлюсь. Но я готовлюсь уже не как пилигрим, который везёт свою боль к святыне. Я готовлюсь как свидетель, который везёт своё свидетельство.
Потому что я теперь знаю: апрельская поездка в Армению — это не туризм. Это работа. Работа переводчика. Работа по соединению разорванных нитей. Разорванных не только между народами, но и внутри нашего собственного.
И когда в следующем апреле кто-то снова спросит у стел: «А что это?», - я буду готов. Не для того, чтобы поразить эрудицией. А для того, чтобы выполнить ту самую специальную миссию, ради которой мы, люди из диаспоры, иногда и покупаем эти особые, апрельские билеты: привезти память домой. И раздать её по крупицам тем, кто, живя в этом доме, порой забывает, из чего сложены его стены.
https://news.1rj.ru/str/arm_genocide
👍7💔7