На Окколокино вышла моя более полная рецензия на «Авиатора»:
https://blog.okko.tv/reviews/aviator-s-konstantinom-khabenskim-i-aleksandrom-gorbatovym-bog-sokhranyaet-vsyo
https://blog.okko.tv/reviews/aviator-s-konstantinom-khabenskim-i-aleksandrom-gorbatovym-bog-sokhranyaet-vsyo
blog.okko.tv
Рецензия на фильм «Авиатор» (2025): Бог сохраняет всё
В Okko вышел «Авиатор» Егора Михалкова-Кончаловского, снятый по одноименному роману Евгения Водолазкина. Рассказываем, каким получился фильм, значительно отличающийся от книги.
❤16😁6
На Netflix вышла экранизация повести Дениса Джонсона «Сны поездов», снятая режиссером Клинтом Бентли. Я люблю эту повесть, и первое, что мне о ней вспоминается — ощущение смутного, устойчивого беспокойства, которое на фоне благостных американских пейзажей лишь набирает силу с каждым повседневным эпизодом.
«Сны поездов» рассказывают о жизни Роберта Грэйньера. Он ездит на поездах, взрослеет, работает на лесозаготовке, влюбляется, строит дом, теряет жену и дочь, скорбит о них, а США, медленно качаясь боками на рельсах, превращаются из аграрной страны в индустриальную. Грэйньер правит конной повозкой, летает на самолете, видит сны и воспоминания, в которых он был когда-то счастлив и которые складываются в путаную картину загадок — было/не было, он ищет свое место в мире и не может ничего поделать с чувством оставленности и безнадежности.
Из пепла пожара Джонсон создает трогательную, одинокую и захватывающую историю, американский эпос в миниатюре. Это один из самых важных американских писателей, пожалуй, и это важная экранизация.
Проза Джонсона — невероятна из-за сосуществования в ней покоя и катастрофы. Фильм отличается деликатным сочетанием тех же самых парадоксов. Это сухая, тихая, снятая с определенной дистанции история маленького человека в большой стране, не имеющей к нему никакого отношения. Язык Джонсона работает так, чтобы разрушить сам себя, стать ненужным, необязательным. Джонсон обманывает и заговаривает сновидческим языком само пространства мироздания, заставляет его работать иначе. Финал повести: «Внезапно все погрузилось во тьму. И то время ушло навсегда». Киноязык Бентли работает похожим образом, хотя и по другой диагонали.
Каждый кадр, каждый эпизод ленты подсказывает нам, что режиссер наслаждается своей работой и своей привилегией снимать медленное кино. Розовая дымка заката, сумерки, Господь — это секвойя, сосны, коллеги с лесозаготовки, для которых семья везде, где улыбаются люди, пикники у ручья, мимозы в ведре на террасе, игрушки, собаки, трава, которая прорастает сквозь человека, доказывая, что смерти нет. Клинт Бентли хорошо простраивает ощущение дома — он использует двери, окна и отсветы, чтобы показать, как мир сосуществует рядом с человеком, почти его не касаясь, и как потом оглушителен его внезапный визит.
Бентли ведет главного героя своей картины по миру как полутень, призрака, никогда ни на что не влияющего, и заставляет его искать — не искать деятельно, страстно, а тихо, с глубокими раздумьями — свое место в мире, свой дом, снимая в конечном итоге «Одиссею». И от этого кульминация, в которой Роберт за 4 бакса летит на маленьком самолете, а внизу — зеленое море деревьев, которые он рубил всю жизнь, и деревья, против его опасений, не исчезают, никуда не деваются, — оглушительна красива.
Думаю, Бентли точно читал литературное завещание Джонсона, в котором тот писал: «Пиши в изгнании, словно тебе не суждено больше вернуться домой, и ты должен воскресить в памяти каждую деталь». Режиссер так и сделал.
«Сны поездов» рассказывают о жизни Роберта Грэйньера. Он ездит на поездах, взрослеет, работает на лесозаготовке, влюбляется, строит дом, теряет жену и дочь, скорбит о них, а США, медленно качаясь боками на рельсах, превращаются из аграрной страны в индустриальную. Грэйньер правит конной повозкой, летает на самолете, видит сны и воспоминания, в которых он был когда-то счастлив и которые складываются в путаную картину загадок — было/не было, он ищет свое место в мире и не может ничего поделать с чувством оставленности и безнадежности.
Из пепла пожара Джонсон создает трогательную, одинокую и захватывающую историю, американский эпос в миниатюре. Это один из самых важных американских писателей, пожалуй, и это важная экранизация.
Проза Джонсона — невероятна из-за сосуществования в ней покоя и катастрофы. Фильм отличается деликатным сочетанием тех же самых парадоксов. Это сухая, тихая, снятая с определенной дистанции история маленького человека в большой стране, не имеющей к нему никакого отношения. Язык Джонсона работает так, чтобы разрушить сам себя, стать ненужным, необязательным. Джонсон обманывает и заговаривает сновидческим языком само пространства мироздания, заставляет его работать иначе. Финал повести: «Внезапно все погрузилось во тьму. И то время ушло навсегда». Киноязык Бентли работает похожим образом, хотя и по другой диагонали.
Каждый кадр, каждый эпизод ленты подсказывает нам, что режиссер наслаждается своей работой и своей привилегией снимать медленное кино. Розовая дымка заката, сумерки, Господь — это секвойя, сосны, коллеги с лесозаготовки, для которых семья везде, где улыбаются люди, пикники у ручья, мимозы в ведре на террасе, игрушки, собаки, трава, которая прорастает сквозь человека, доказывая, что смерти нет. Клинт Бентли хорошо простраивает ощущение дома — он использует двери, окна и отсветы, чтобы показать, как мир сосуществует рядом с человеком, почти его не касаясь, и как потом оглушителен его внезапный визит.
Бентли ведет главного героя своей картины по миру как полутень, призрака, никогда ни на что не влияющего, и заставляет его искать — не искать деятельно, страстно, а тихо, с глубокими раздумьями — свое место в мире, свой дом, снимая в конечном итоге «Одиссею». И от этого кульминация, в которой Роберт за 4 бакса летит на маленьком самолете, а внизу — зеленое море деревьев, которые он рубил всю жизнь, и деревья, против его опасений, не исчезают, никуда не деваются, — оглушительна красива.
Думаю, Бентли точно читал литературное завещание Джонсона, в котором тот писал: «Пиши в изгнании, словно тебе не суждено больше вернуться домой, и ты должен воскресить в памяти каждую деталь». Режиссер так и сделал.
❤21👍5👏2
В первое воскресенье 1964 года, в 17 лет, через неделю после исключения из школы, Леонид Губанов пишет свою поэму «Полина». Он знает, что ему нужно большое настоящее произведение — и знает, что может его написать. Отчего-то вспомнилось сегодня:
Холст 37 на 37,
Такого же размера рамка.
Мы умираем не от рака
И не от старости совсем.
«Полину» читает Петр Вегин — и звонит Евгению Евтушенко. Журнал «Юность» как раз готовит номер о молодых писателях и поэтах. Евтушенко идет к Борису Полевому и Сергею Преображенскому и час уговаривает их взять Губанова, читает им его стихи. В общем, публиковать не хотят. Изначальную неприязнь к Губанову потом много раз пытались объяснить: вроде как слишком новаторски, вроде как 37 — отсылка к 1937, вроде как четыре года назад умер Пастернак и как раз от рака легких. Евтушенко в конце концов ставит ультиматум: если в номере молодых не будет стихов Губанова, он выходит из редколлегии. Даже через сорок шесть лет, когда спрашивали, Евтушенко еще помнил губановские строчки наизусть.
В «Юность» Леню Губанова взяли. Маленькая публикация внизу страницы. От поэмы оставили 12 строчек. Под фотографией аккуратно написали: «Леониду Губанову 17 лет. Он москвич. Учится в 9-м классе школы рабочей молодежи и работает в художественной мастерской». В последний момент, вопреки листу согласования, все строки решили печатать с заглавной буквы.
На 12 строчек Губанова напишут 12 разгромных рецензий. Больше в советской печати его не опубликуют. Потом будет СМОГ, демонстрация в защиту левого искусства, Русь, ты вся поцелуй на морозе, и площадь Маяковского станет нам Сенатской, Губанова станут называть некоронованным поэтическим королем Москвы, король будет работать дворником и грузчиком, «Полину» переведут на английский, начнут сравнивать с «Большой элегией Джону Донну». Губанов напророчит свою судьбу: «Другое знамя будет виться / Другие люди говорить, / И поумневшая столица / Мои пророчества хвалить». Он и умрет в 37.
Полина! Полынья моя!
Когда снег любит —
Значит лепит
А я, как плавающий лебедь, в тебе,
Не помнящей меня.
Да! Нас опухших и подраненных,
Дымящих, терпких, как супы,
Вновь разминают на подрамниках
Незамалеванной судьбы.
Ты — лебедь. Лунь. Свята, елейна.
Но нас с тобой, как первый яд,
Ждут острова святой Елены
И ссылки в собственное «я».
О, нам не раз еще потеть
И, телом мысли упиваясь,
Просить планету дать патент
На чью-то злую гениальность.
В 2021 году издательство «Пушкинский дом» опубликовало «Полину» отдельной книжкой со множеством переводов и построфным анализом. Там же можно почитать и что вменяли Губанову критики — во многом, кстати, это меняет картину. Я люблю у Губанова другие вещи больше «Полины» и знаю их наизусть. Но всегда вспоминается одно и то же, и я вижу навязанный мне литературоведами образ: Борис Пастернак лежит в своем доме в Переделкино, окна открыты, он перед смертью просил воздуха, Каверин пишет больному Федину, бывшему другу Пастернака, раздраженное письмо, в котором спрашивает, видно ли ему было, как гроб Пастернака несли на руках мимо его дома, Евтушенко, тоже жителя Переделкино, тоже болевшего раком, хоронят недалеко от Пастернака, Шпаликов не спускается в Переделкино к завтраку, и Горин лезет к нему на второй этаж, выбивает окно, и всё превращается в холст и рамку, тридцать семь на тридцать семь, мы умираем не от рака и не от старости совсем.
Холст 37 на 37,
Такого же размера рамка.
Мы умираем не от рака
И не от старости совсем.
«Полину» читает Петр Вегин — и звонит Евгению Евтушенко. Журнал «Юность» как раз готовит номер о молодых писателях и поэтах. Евтушенко идет к Борису Полевому и Сергею Преображенскому и час уговаривает их взять Губанова, читает им его стихи. В общем, публиковать не хотят. Изначальную неприязнь к Губанову потом много раз пытались объяснить: вроде как слишком новаторски, вроде как 37 — отсылка к 1937, вроде как четыре года назад умер Пастернак и как раз от рака легких. Евтушенко в конце концов ставит ультиматум: если в номере молодых не будет стихов Губанова, он выходит из редколлегии. Даже через сорок шесть лет, когда спрашивали, Евтушенко еще помнил губановские строчки наизусть.
В «Юность» Леню Губанова взяли. Маленькая публикация внизу страницы. От поэмы оставили 12 строчек. Под фотографией аккуратно написали: «Леониду Губанову 17 лет. Он москвич. Учится в 9-м классе школы рабочей молодежи и работает в художественной мастерской». В последний момент, вопреки листу согласования, все строки решили печатать с заглавной буквы.
На 12 строчек Губанова напишут 12 разгромных рецензий. Больше в советской печати его не опубликуют. Потом будет СМОГ, демонстрация в защиту левого искусства, Русь, ты вся поцелуй на морозе, и площадь Маяковского станет нам Сенатской, Губанова станут называть некоронованным поэтическим королем Москвы, король будет работать дворником и грузчиком, «Полину» переведут на английский, начнут сравнивать с «Большой элегией Джону Донну». Губанов напророчит свою судьбу: «Другое знамя будет виться / Другие люди говорить, / И поумневшая столица / Мои пророчества хвалить». Он и умрет в 37.
Полина! Полынья моя!
Когда снег любит —
Значит лепит
А я, как плавающий лебедь, в тебе,
Не помнящей меня.
Да! Нас опухших и подраненных,
Дымящих, терпких, как супы,
Вновь разминают на подрамниках
Незамалеванной судьбы.
Ты — лебедь. Лунь. Свята, елейна.
Но нас с тобой, как первый яд,
Ждут острова святой Елены
И ссылки в собственное «я».
О, нам не раз еще потеть
И, телом мысли упиваясь,
Просить планету дать патент
На чью-то злую гениальность.
В 2021 году издательство «Пушкинский дом» опубликовало «Полину» отдельной книжкой со множеством переводов и построфным анализом. Там же можно почитать и что вменяли Губанову критики — во многом, кстати, это меняет картину. Я люблю у Губанова другие вещи больше «Полины» и знаю их наизусть. Но всегда вспоминается одно и то же, и я вижу навязанный мне литературоведами образ: Борис Пастернак лежит в своем доме в Переделкино, окна открыты, он перед смертью просил воздуха, Каверин пишет больному Федину, бывшему другу Пастернака, раздраженное письмо, в котором спрашивает, видно ли ему было, как гроб Пастернака несли на руках мимо его дома, Евтушенко, тоже жителя Переделкино, тоже болевшего раком, хоронят недалеко от Пастернака, Шпаликов не спускается в Переделкино к завтраку, и Горин лезет к нему на второй этаж, выбивает окно, и всё превращается в холст и рамку, тридцать семь на тридцать семь, мы умираем не от рака и не от старости совсем.
❤23👍7💔4😭3
В сентябре 1903 года Розанову написал письмо студент физико-математического факультета Московского университета. Уже во втором абзаце отправитель заметил: «Мой голос раздается из чуждых для Вас сфер» — то была правда. Он процитировал стихотворение Тютчева (Розанов нашел его любопытным). И признался, что считает своего адресата, то есть В.В., «пророком в существенном смысле».
Иногда пишут, что Розанов на письмо не ответил, но вообще-то — ответил. В корпусе его писем есть ответ за сентябрь 1903 года: письмо бессодержательное, формальное, но для Р. даже милое.
Друзьями эти двое — студент и Розанов — тогда не стали. Но (в мире я люблю больше всего сочетание парадоксов, удивительность схождений, не терпящий возражения тон бытия, который всегда добьется, чтобы предначертанное случилось) позже это с ними произошло. Вопреки всему. С 1908 года переписка возобновится, и Флоренский, а это, конечно, был именно Флоренский, останется с Розановым до самого конца, поможет ему перебраться в Сергиев Посад, исповедует его и причастит перед смертью и в конце концов выберет слова из Апокалипсиса на его могильный крест: «Праведны и истинны пути Твои, Господи!»
Меня поражает их контрастность. По духу: Розанов — вечный задира мира, Варламов хорошо пишет, что у него аллергия на газеты, кареты, на стены, двери и луну (кто понял, тот понял), человек плоти, с сомнительными интересами (все время смеюсь, когда вспоминаю, как Победоносцев рассказывал о походах Розанова исследовать сирийские и египетские культы любострастия и потом рассказ самого Розанова, как он говорил с действительным египтологом Тураевым и думал застрелиться); Флоренский — философ с картины Нестерова, настоящий ученый, эллин, «изысканно умный», как о нем отзывался Бердяев, а, как известно, лучше всего нас характеризуют враги. Бердяев же замечал, что у Флоренского нет ни одной мысли, ни одного слова, не прошедшего через стилизацию. И вот разница по букве: Розанов — великий мастер слова, а Флоренский — как бы стилист. Про язык Флоренского мне сказать нечего, нужно про его жизнь говорить. А про жизнь Розанова говорить не нужно, нужно про язык, но там всё уже сказали — Гиппиус, Блок, Цветаева, Пришвин, тьма, тьма людей. Лучше всех сказал Сергей Дурылин: «Вы были врач моей тайной боли». Абсолютно.
Переписка у них местами забавная, местами раздражающая, местами — вообще не стоило бы публиковать. Розанов в этой переписке откровеннее, потому что и сам откровеннее, заметно талантливее (сразу видно, кто здесь философ, а кто писатель, маг, хотя магическую проницательность, некую провидческую точность приписывали как раз Ф.). Но есть места, которые меня умиляют. Например, как Флоренский отчитывал Розанова за опечатки. Или — простые нежности.
Флоренский — Розанову:
«Люблю и люблю. Вам слащавым кажется? Ну, что ж. Я люблю именно бледное, тихое, хотя люблю и буйное, ярое, бурное».
«Знаете ли когда я последнее время вспоминаю о Вас? Когда барахтаюсь меж тугих и упругих стеблей водяных растений с таким же тугим запахом водяного царства».
«Видите ли, дорогой. Вся литература делится на плагиаты и псевдоэпиграфы».
«Мне хотелось бы умереть на закате».
«Какой Вы милый ребенок, большой, великий, но не понимающий иногда самых явных положений в жизни».
«Вы спрашиваете, что такое смерть, а у нас тут она как раз на глазах. Сегодня умер один из попугаев неразлучников».
«В том-то и дело, дорогой Василий Васильевич, что последние годы идет какой-то сплошной экзамен русскому народу, и на экзамене этом русский народ ежеминутно проваливается».
Розанов — Флоренскому:
«Вы не забыли меня, милый Флоренский?»
«Сижу на рел.-фил. собрании; слушаю возражения на свой доклад Вяч. Иванова: а хочется писать Вам».
«Само собою, я Вами очень интересуюсь: в настоящее время — больше всех людей».
«Забудьте меня и не пишите никогда. В Ваших путях я совсем не нужен. Даже для "ученых справок", не говоря о дружбе».
«Россия и всегда была безгранично слаба. Мы — нация певучая, тоскливая, сказочная, плутоватая»
«Скучно в мире без любви. <…> Хочется с березовыми почками приехать к Вам».
Иногда пишут, что Розанов на письмо не ответил, но вообще-то — ответил. В корпусе его писем есть ответ за сентябрь 1903 года: письмо бессодержательное, формальное, но для Р. даже милое.
Друзьями эти двое — студент и Розанов — тогда не стали. Но (в мире я люблю больше всего сочетание парадоксов, удивительность схождений, не терпящий возражения тон бытия, который всегда добьется, чтобы предначертанное случилось) позже это с ними произошло. Вопреки всему. С 1908 года переписка возобновится, и Флоренский, а это, конечно, был именно Флоренский, останется с Розановым до самого конца, поможет ему перебраться в Сергиев Посад, исповедует его и причастит перед смертью и в конце концов выберет слова из Апокалипсиса на его могильный крест: «Праведны и истинны пути Твои, Господи!»
Меня поражает их контрастность. По духу: Розанов — вечный задира мира, Варламов хорошо пишет, что у него аллергия на газеты, кареты, на стены, двери и луну (кто понял, тот понял), человек плоти, с сомнительными интересами (все время смеюсь, когда вспоминаю, как Победоносцев рассказывал о походах Розанова исследовать сирийские и египетские культы любострастия и потом рассказ самого Розанова, как он говорил с действительным египтологом Тураевым и думал застрелиться); Флоренский — философ с картины Нестерова, настоящий ученый, эллин, «изысканно умный», как о нем отзывался Бердяев, а, как известно, лучше всего нас характеризуют враги. Бердяев же замечал, что у Флоренского нет ни одной мысли, ни одного слова, не прошедшего через стилизацию. И вот разница по букве: Розанов — великий мастер слова, а Флоренский — как бы стилист. Про язык Флоренского мне сказать нечего, нужно про его жизнь говорить. А про жизнь Розанова говорить не нужно, нужно про язык, но там всё уже сказали — Гиппиус, Блок, Цветаева, Пришвин, тьма, тьма людей. Лучше всех сказал Сергей Дурылин: «Вы были врач моей тайной боли». Абсолютно.
Переписка у них местами забавная, местами раздражающая, местами — вообще не стоило бы публиковать. Розанов в этой переписке откровеннее, потому что и сам откровеннее, заметно талантливее (сразу видно, кто здесь философ, а кто писатель, маг, хотя магическую проницательность, некую провидческую точность приписывали как раз Ф.). Но есть места, которые меня умиляют. Например, как Флоренский отчитывал Розанова за опечатки. Или — простые нежности.
Флоренский — Розанову:
«Люблю и люблю. Вам слащавым кажется? Ну, что ж. Я люблю именно бледное, тихое, хотя люблю и буйное, ярое, бурное».
«Знаете ли когда я последнее время вспоминаю о Вас? Когда барахтаюсь меж тугих и упругих стеблей водяных растений с таким же тугим запахом водяного царства».
«Видите ли, дорогой. Вся литература делится на плагиаты и псевдоэпиграфы».
«Мне хотелось бы умереть на закате».
«Какой Вы милый ребенок, большой, великий, но не понимающий иногда самых явных положений в жизни».
«Вы спрашиваете, что такое смерть, а у нас тут она как раз на глазах. Сегодня умер один из попугаев неразлучников».
«В том-то и дело, дорогой Василий Васильевич, что последние годы идет какой-то сплошной экзамен русскому народу, и на экзамене этом русский народ ежеминутно проваливается».
Розанов — Флоренскому:
«Вы не забыли меня, милый Флоренский?»
«Сижу на рел.-фил. собрании; слушаю возражения на свой доклад Вяч. Иванова: а хочется писать Вам».
«Само собою, я Вами очень интересуюсь: в настоящее время — больше всех людей».
«Забудьте меня и не пишите никогда. В Ваших путях я совсем не нужен. Даже для "ученых справок", не говоря о дружбе».
«Россия и всегда была безгранично слаба. Мы — нация певучая, тоскливая, сказочная, плутоватая»
«Скучно в мире без любви. <…> Хочется с березовыми почками приехать к Вам».
❤14👍6💔5🥰2😨2
Сегодня день рождения у Даниила Хармса. Если хочешь узнать человека, посмотри на его лучшего друга, я так считаю. В Петербурге в квартире Александра Введенского открыли выставку «Комнаты ОБЭРИУ» с рыбками кои в ванной и зеленушками в клетках. Последняя комната — комната Александра Введенского, похожая на гробик. Там ничего нет, только читают его «Элегию» откуда-то издалека и на стене — его записка, выброшенная жене из поезда, везущего Шуру в колонию. Хармс его Шурой называл. Хармс был в этой комнате, конечно. О них даже странно говорить отдельно.
Введенский – «чинарь-авторитет бессмыслицы», Хармс – «чинарь-взиральник». Они познакомились летом или весной 1925 года на Васильевском острове. Введенский пришел с Друскиным, домой они ушли втроем с Хармсом. Друскин писал про Хармса: «…он оказался настолько близким нам, что ему не надо было перестраиваться, как будто он уже давно был с нами». Олейников говорил Хармсу, что считает, будто Хармс и Введенский — почти то же самое.
Из дневника Хармса за 23 ноября 1926: «Я, Даниил Хармс, обязуюсь предоставить себя до субботы в смысле выпевок и ночевок Александру Ивановичу Введенскому». Над текстом запись: «Исполнено. Д.Х.»
Программа ночевок была такая:
Молчание 10 мин.
Собаки 8 мин.
Приколачивание гвоздей 3 мин.
Сидение под столом и держание Библии 5 м.
Перечисление святых
Глядение на яйцо 7 м.
И еще:
«Придет ко мне Шурка. Предлогаю сегодня ночью разобрать партию Гунсберга.
Пописать стихи
Покушать редьку
Сыграть в шахматы
Прочесть Шурке мне:
Ладонь киевлянина, и я в шинели».
Введенский говорил, что Хармс не создает искусство, а сам есть искусство. Напоминаю, что Хармс читал стихи, пока катился шкаф, на котором он сидел. У Хармса было ощущение жизни как чуда. Введенский хорошо знал, что он сам лишь предтеча чего-то большого. Оба заполняли заявки на вступление в Союз писателей, там был вопрос «почему находящиеся в рукописях работы не напечатаны», Хармс ответил: «не доходят до сознания читателей», Введенский ответил: «по непростительной причине. Никто еще не выразил желания их напечатать». В следующем листке Введенский написал: «Написаны для львов». В качестве основной профессии Хармс указал «литератор», Введенский — «АВТО-ритет бессмыслицы».
Введенский писал Хармсу:
«Не ходи, сволочь, без меня в бар, подожди меня
Я здесь прямо умираю от тоски, скуки и других шпинатных эмоций»
В декабре 1931 года Хармса и Введенского арестовали по обвинении в участии в «антисоветской группе писателей». Наказание — ссылка в Курск. Они умудрились даже там жить в одном доме. Хармс писал: «Я живу в одном доме с Введенским; и этим очень недоволен». Потом, приезжая в Ленинград, Введенский жил не у себя, а у Хармса («а где вы будете жить? / в вашей квартире»). Затем Введенский перебрался в Харьков, никуда не ходил, писал стихи, сидя на стуле, положив бумаги на колени.
Введенский умер в декабре 1941 года. Его последние слова обращены к жене: «Не забывайте меня. Саша». Хармс умер в феврале 1942 года, пережив Шуру на 45 дней. То, что Введенский и Хармс друг другу писали, стихи Введенского из архива Хармса, стихи самого Хармса — всё это сохранилось, потому что их друг Яков Друскин в блокадную зиму 1941/1942 года дошел с Петроградской стороны до улицы Маяковского и забрал все записи Хармса.
У Друскина была особая философская категория — вестники. «Вестникам известно обратное направление. Они знают то, что находится за вещами. Вестники наблюдают, как почки раскрываются на деревьях. Они знают расположение деревьев в лесу. Они сосчитали число поворотов». Хармс говорил, что он вестник. Друскин писал Хармсу, что чувствует присутствие вестников по способности времени останавливаться. У Введенского было особое чувство времени, особое ощущение времени. Он писал: «Наша человеческая логика и наш язык не соответствуют времени». В конце можно было процитировать любое стихотворение, например, именинника. Но мне нравится это — его друга.
вот я стою на этих скалах
и слышу мёртвых волн рычанье
и на руках моих усталых
написаны слова прощанья
прощайте горы и леса
прощай барсук прощай лиса
Введенский – «чинарь-авторитет бессмыслицы», Хармс – «чинарь-взиральник». Они познакомились летом или весной 1925 года на Васильевском острове. Введенский пришел с Друскиным, домой они ушли втроем с Хармсом. Друскин писал про Хармса: «…он оказался настолько близким нам, что ему не надо было перестраиваться, как будто он уже давно был с нами». Олейников говорил Хармсу, что считает, будто Хармс и Введенский — почти то же самое.
Из дневника Хармса за 23 ноября 1926: «Я, Даниил Хармс, обязуюсь предоставить себя до субботы в смысле выпевок и ночевок Александру Ивановичу Введенскому». Над текстом запись: «Исполнено. Д.Х.»
Программа ночевок была такая:
Молчание 10 мин.
Собаки 8 мин.
Приколачивание гвоздей 3 мин.
Сидение под столом и держание Библии 5 м.
Перечисление святых
Глядение на яйцо 7 м.
И еще:
«Придет ко мне Шурка. Предлогаю сегодня ночью разобрать партию Гунсберга.
Пописать стихи
Покушать редьку
Сыграть в шахматы
Прочесть Шурке мне:
Ладонь киевлянина, и я в шинели».
Введенский говорил, что Хармс не создает искусство, а сам есть искусство. Напоминаю, что Хармс читал стихи, пока катился шкаф, на котором он сидел. У Хармса было ощущение жизни как чуда. Введенский хорошо знал, что он сам лишь предтеча чего-то большого. Оба заполняли заявки на вступление в Союз писателей, там был вопрос «почему находящиеся в рукописях работы не напечатаны», Хармс ответил: «не доходят до сознания читателей», Введенский ответил: «по непростительной причине. Никто еще не выразил желания их напечатать». В следующем листке Введенский написал: «Написаны для львов». В качестве основной профессии Хармс указал «литератор», Введенский — «АВТО-ритет бессмыслицы».
Введенский писал Хармсу:
«Не ходи, сволочь, без меня в бар, подожди меня
Я здесь прямо умираю от тоски, скуки и других шпинатных эмоций»
В декабре 1931 года Хармса и Введенского арестовали по обвинении в участии в «антисоветской группе писателей». Наказание — ссылка в Курск. Они умудрились даже там жить в одном доме. Хармс писал: «Я живу в одном доме с Введенским; и этим очень недоволен». Потом, приезжая в Ленинград, Введенский жил не у себя, а у Хармса («а где вы будете жить? / в вашей квартире»). Затем Введенский перебрался в Харьков, никуда не ходил, писал стихи, сидя на стуле, положив бумаги на колени.
Введенский умер в декабре 1941 года. Его последние слова обращены к жене: «Не забывайте меня. Саша». Хармс умер в феврале 1942 года, пережив Шуру на 45 дней. То, что Введенский и Хармс друг другу писали, стихи Введенского из архива Хармса, стихи самого Хармса — всё это сохранилось, потому что их друг Яков Друскин в блокадную зиму 1941/1942 года дошел с Петроградской стороны до улицы Маяковского и забрал все записи Хармса.
У Друскина была особая философская категория — вестники. «Вестникам известно обратное направление. Они знают то, что находится за вещами. Вестники наблюдают, как почки раскрываются на деревьях. Они знают расположение деревьев в лесу. Они сосчитали число поворотов». Хармс говорил, что он вестник. Друскин писал Хармсу, что чувствует присутствие вестников по способности времени останавливаться. У Введенского было особое чувство времени, особое ощущение времени. Он писал: «Наша человеческая логика и наш язык не соответствуют времени». В конце можно было процитировать любое стихотворение, например, именинника. Но мне нравится это — его друга.
вот я стою на этих скалах
и слышу мёртвых волн рычанье
и на руках моих усталых
написаны слова прощанья
прощайте горы и леса
прощай барсук прощай лиса
❤23😍6🤩5💔3
Борис Пастернак впервые читает «Рождественскую звезду» — стихотворение, написанное в Сочельник — 6 февраля 1947 года дома у пианистки Марии Юдиной. Юдина на следующий день пишет ему, что даже если бы Борис Леонидович ничего, кроме «Рождественской звезды», не написал, уже ее было бы достаточно для его бессмертия — и просит копию. Пастернак переписывает текст, добавляет: «Я читал ее потный, хриплым и усталым голосом, это придавало "Звезде" дополнительный драматизм усталости, без которого она Вам понравится гораздо меньше» (уф, поэты). От Юдиной стихотворение расходится по Москве и Петербургу, его переписывают и учат наизусть, плачут над ним, повторяют друг другу, передают друзьям. Это и мое любимое рождественское стихотворение. Целиком не вместится, но вот фрагмент.
И три звездочета
Спешили на зов небывалых огней.
За ними везли на верблюдах дары.
И ослики в сбруе, один малорослей
Другого, шажками спускались с горы.
И странным виденьем грядущей поры
Вставало вдали все пришедшее после.
Все мысли веков, все мечты, все миры,
Все будущее галерей и музеев,
Все шалости фей, все дела чародеев,
Все елки на свете, все сны детворы.
Весь трепет затепленных свечек, все цепи,
Все великолепье цветной мишуры…
…Все злей и свирепей дул ветер из степи…
…Все яблоки, все золотые шары.
Николай Заболоцкий считал, что это стихотворение следует повесить на стену и снимать перед ним шляпу каждый день. Не знаю, правда ли каждый, но сегодняшней ночью – точно.
Пастернак здесь впускает будущее в прошлое: волхвы еще идут, но Рождество уже свершилось. Это напоминает конец литургии, когда вспоминают грядущее: Крест, Гроб, тридневное Воскресение, на Небеса восхождение, одесную седение, Второе и славное паки Пришествие.
Пастернак прокладывает путь Рождества через европейскую живопись, через мир детства, через вещественность праздника — а потом сталкивает со злым и холодным миром без Бога в самой яркой контрастной сцене. И затем действие возвращается в пространство рождественской ночи, становится спокойно, хорошо, и Рождество длится, длится и не заканчивается. У поэзии есть свойство обеспечивать бессмертие, и у Рождества — тоже, и в этой точке одно и другое сходятся, наслаиваются друг на друга, и поэт Борис Пастернак читает у пианистки Юдиной о том, чего он не мог видеть, но что видел на самом деле, от начала до конца, своими глазами. Именно поэтому, кстати, так сокрушителен финал стихотворения: «Вдруг кто-то в потемках, немного налево / От яслей рукой отодвинул волхва». Этот маленький жест «немного налево» мог запомнить только там присутствовавший.
С Рождеством!
И три звездочета
Спешили на зов небывалых огней.
За ними везли на верблюдах дары.
И ослики в сбруе, один малорослей
Другого, шажками спускались с горы.
И странным виденьем грядущей поры
Вставало вдали все пришедшее после.
Все мысли веков, все мечты, все миры,
Все будущее галерей и музеев,
Все шалости фей, все дела чародеев,
Все елки на свете, все сны детворы.
Весь трепет затепленных свечек, все цепи,
Все великолепье цветной мишуры…
…Все злей и свирепей дул ветер из степи…
…Все яблоки, все золотые шары.
Николай Заболоцкий считал, что это стихотворение следует повесить на стену и снимать перед ним шляпу каждый день. Не знаю, правда ли каждый, но сегодняшней ночью – точно.
Пастернак здесь впускает будущее в прошлое: волхвы еще идут, но Рождество уже свершилось. Это напоминает конец литургии, когда вспоминают грядущее: Крест, Гроб, тридневное Воскресение, на Небеса восхождение, одесную седение, Второе и славное паки Пришествие.
Пастернак прокладывает путь Рождества через европейскую живопись, через мир детства, через вещественность праздника — а потом сталкивает со злым и холодным миром без Бога в самой яркой контрастной сцене. И затем действие возвращается в пространство рождественской ночи, становится спокойно, хорошо, и Рождество длится, длится и не заканчивается. У поэзии есть свойство обеспечивать бессмертие, и у Рождества — тоже, и в этой точке одно и другое сходятся, наслаиваются друг на друга, и поэт Борис Пастернак читает у пианистки Юдиной о том, чего он не мог видеть, но что видел на самом деле, от начала до конца, своими глазами. Именно поэтому, кстати, так сокрушителен финал стихотворения: «Вдруг кто-то в потемках, немного налево / От яслей рукой отодвинул волхва». Этот маленький жест «немного налево» мог запомнить только там присутствовавший.
С Рождеством!
❤37💔5👍2
Считаю, что «Буратино» получился хорошим, выше среднего по сказочной палате. Не понравилась арка Карабаса: Бондарчук играет хорошо, но играть ему, в сущности, нечего, да, образ Карабаса следовало обновить, но травмированные в детстве злодеи вышли из моды еще во времена Гриндевальда, то есть лет 20 назад. С Пьеро вообще удручающая картина, это единственная, по-моему, экранизация, в которой Пьеро не интересуется Мальвиной, странно, но ладно. Остальное преимущественно порадовало. Особенно (неожиданно) Александр Петров.
Мою рецензию на фильм можно почитать здесь:
https://blog.okko.tv/reviews/skazka-buratino-s-aleksandrom-yacenko-markom-eidelshteinom-i-ruzilem-minekaevym-komediya-al-dente
Мою рецензию на фильм можно почитать здесь:
https://blog.okko.tv/reviews/skazka-buratino-s-aleksandrom-yacenko-markom-eidelshteinom-i-ruzilem-minekaevym-komediya-al-dente
blog.okko.tv
Рецензия на фильм «Буратино» (2026): Комедия аль денте
Обзор фильма «Буратино»: трейлер, кадры, сюжет, рецензия. Фильм драматургически неидеален. Однако экранизация выглядит не очередным ремейком советской сказки, а самостоятельным художественным высказыванием.
❤14🔥5🤔3👍1
Недавно на встрече со студентами у меня спросили о ключевых российских прозаиках, мол, кого сейчас нужно читать. Назвала условный ряд наиболее значительных и вымучила: «…и Алексей Варламов». Дело в том, что Варламов — единственный автор, которого я, пожалуй, ревную. Эта форма взаимодействия между автором и читателем меня не радует, откровенно говоря. Но она такова. Варламов для меня — как заснеженный дачный домик, звездное небо после бани, пойти на исповедь к любимому священнику, встреча с человеком, который понимает, что ты говоришь, даже когда ты молчишь. Понятно, что значит весь этот ряд сравнений — дом. Пространство самого близкого.
Прошлой осенью я ехала на Ласточке из Сортавалы и читала «Одсун». Сейчас — еду на Ласточке в Сортавалу и перечитываю финал «Мысленного волка». В наушниках — «Плоскость» Аквариума, плоскость приводит пейзажи в движение, за окном метель и на станциях, когда выходишь, всё в серебре.
Сам Варламов так говорил о романе: «Он был как туман над твердой землей. Он вбирал в себя слухи, сплетни, недостоверные случаи, недостающие штрихи, кем-то не законченные вещи, вообще всю зыбкость и неясность прошлой жизни».
Я познакомилась с «Мысленным волком» в лучший период. Встреть я его, когда он был написан, ни слова бы не поняла. А теперь я узнаю, знаю их всех — Розанова, Пришвина, юную соседку Пришвина с Васильевского острова, Алексея Толстого, Александра Блока, Гиппиус, Мережковского. Я знаю сцены, о которых Варламов пишет, считываю зашифрованные им цитаты, смеюсь над шутками.
Про этот роман говорят, что это «Война и мир» XXI века, новое «Хождение по мукам», что это тяжеловесный малопонятный текст для интеллигентов, начитавшихся славянофилов, что Варламов стилизует тексты под Шмелева и Зайцева. Не уверена, кстати, что можно в таких объемах стилизовать. Уверена, что он наследует традиционной русской прозе, что его монументальный, умиротворенный, аккуратный слог — и есть русская литература, какой мы ее представляем, какой она проходится в школе, какой чудится в туманах. Больше всего меня подкупает спокойствие, легкая надменность, неприкрытая величавость его интонации. Я так никогда, если честно, писать не смогу. И большинство известных мне авторов не сможет. Не хорошо, не плохо, просто вот так.
«Не ты мой наследник, хоть и тщишься им стать. Ты счастливый, ты пострадаешь немного, поплутаешь, да и выберешься, проживешь жизнь долгую и радостную, но это не мой путь. Ты ошибся, мальчик. Ты ненавидишь страдание. А его надобно полюбить».
«…что бы ни происходило в твоей жизни, как бы тебя ни оскорбляли и ни заставляли страдать, ты должна помнить, что есть мир, который тебя ждет, и этот мир прекрасен. В нем пахнет имбирем, гвоздикой и чаем, его мужчины благородны и храбры, а женщины похожи на детей – они ловят руками форель в чистых ручьях и слушают, как звенят камни».
«Именно с чеховской Россией должно было произойти то, что произошло. Безвольная, расслабленная, изъеденная скепсисом и малодушием страна согнулась после первого удара, не выдержала не такого уж, в сущности, и трудного испытания, сдулась, слиняла за два дня. Впрочем, это, кажется, написал уже не Чехов, а тот, кем восхищался Комиссаров на войне и чью восторженную книгу истребили в немецком лагере на самокрутки пленные унтер-офицеры, уничтожив ее вместе с дарственной надписью, прежде Василию Христофоровичу непонятной: «Русские люди, мой вам завет: никогда не читайте Апокалипсис».
Сам роман — о том, как чудовище мысленного волка страстно желало уничтожить Россию, в частностях, через гнусные помыслы конкретных людей, и в общем, через падение страны. А в конце получилось вроде так, что мысленный волк почему-то запланировал спасти Россию от большой войны. И заговорил мысленный волк через Бонч-Бруевича. Кажется, я больше всего ценю в Варламове отсутствие политической категоричности. У него вечно волнуется за царя спонсор большевиков, влюблен в Советский Союз какой-нибудь последовательный монархист и нет ни красных, ни белых, и очень верится, что так и есть, особенно где-то в заснеженном поле на железной дороге между Петербургом и Сортавалой.
Прошлой осенью я ехала на Ласточке из Сортавалы и читала «Одсун». Сейчас — еду на Ласточке в Сортавалу и перечитываю финал «Мысленного волка». В наушниках — «Плоскость» Аквариума, плоскость приводит пейзажи в движение, за окном метель и на станциях, когда выходишь, всё в серебре.
Сам Варламов так говорил о романе: «Он был как туман над твердой землей. Он вбирал в себя слухи, сплетни, недостоверные случаи, недостающие штрихи, кем-то не законченные вещи, вообще всю зыбкость и неясность прошлой жизни».
Я познакомилась с «Мысленным волком» в лучший период. Встреть я его, когда он был написан, ни слова бы не поняла. А теперь я узнаю, знаю их всех — Розанова, Пришвина, юную соседку Пришвина с Васильевского острова, Алексея Толстого, Александра Блока, Гиппиус, Мережковского. Я знаю сцены, о которых Варламов пишет, считываю зашифрованные им цитаты, смеюсь над шутками.
Про этот роман говорят, что это «Война и мир» XXI века, новое «Хождение по мукам», что это тяжеловесный малопонятный текст для интеллигентов, начитавшихся славянофилов, что Варламов стилизует тексты под Шмелева и Зайцева. Не уверена, кстати, что можно в таких объемах стилизовать. Уверена, что он наследует традиционной русской прозе, что его монументальный, умиротворенный, аккуратный слог — и есть русская литература, какой мы ее представляем, какой она проходится в школе, какой чудится в туманах. Больше всего меня подкупает спокойствие, легкая надменность, неприкрытая величавость его интонации. Я так никогда, если честно, писать не смогу. И большинство известных мне авторов не сможет. Не хорошо, не плохо, просто вот так.
«Не ты мой наследник, хоть и тщишься им стать. Ты счастливый, ты пострадаешь немного, поплутаешь, да и выберешься, проживешь жизнь долгую и радостную, но это не мой путь. Ты ошибся, мальчик. Ты ненавидишь страдание. А его надобно полюбить».
«…что бы ни происходило в твоей жизни, как бы тебя ни оскорбляли и ни заставляли страдать, ты должна помнить, что есть мир, который тебя ждет, и этот мир прекрасен. В нем пахнет имбирем, гвоздикой и чаем, его мужчины благородны и храбры, а женщины похожи на детей – они ловят руками форель в чистых ручьях и слушают, как звенят камни».
«Именно с чеховской Россией должно было произойти то, что произошло. Безвольная, расслабленная, изъеденная скепсисом и малодушием страна согнулась после первого удара, не выдержала не такого уж, в сущности, и трудного испытания, сдулась, слиняла за два дня. Впрочем, это, кажется, написал уже не Чехов, а тот, кем восхищался Комиссаров на войне и чью восторженную книгу истребили в немецком лагере на самокрутки пленные унтер-офицеры, уничтожив ее вместе с дарственной надписью, прежде Василию Христофоровичу непонятной: «Русские люди, мой вам завет: никогда не читайте Апокалипсис».
Сам роман — о том, как чудовище мысленного волка страстно желало уничтожить Россию, в частностях, через гнусные помыслы конкретных людей, и в общем, через падение страны. А в конце получилось вроде так, что мысленный волк почему-то запланировал спасти Россию от большой войны. И заговорил мысленный волк через Бонч-Бруевича. Кажется, я больше всего ценю в Варламове отсутствие политической категоричности. У него вечно волнуется за царя спонсор большевиков, влюблен в Советский Союз какой-нибудь последовательный монархист и нет ни красных, ни белых, и очень верится, что так и есть, особенно где-то в заснеженном поле на железной дороге между Петербургом и Сортавалой.
❤29💔6🤯1
Премия «Оскар» объявила номинантов. В этом году в списке много хороших фильмов (буду рада, если статуэтку получат «Сны поездов», например, и традиционно болею за Йоргоса Лантимоса, с тех пор, как Линч умер, это мой любимый режиссер, видимо) и один – идеальный. С первой и до последней минуты «Сентиментальная ценность» сделана хо-ро-шо, правильно. «Битва за битвой», например, однозначно эффектная, масштабная работа, «Бугония» – тоже. «Сентиментальная ценность» маленькая, камерная. Моя любимая сцена там – вечеринка на холодном ветреном пляже под зонтами, закопанными в песок. И Эль Фаннинг, приехавшая отказываться от роли. И Инга Лиллеос, плачущая в архиве, обнимающая сестру. И как Скарсгард дарит маленькому внуку DVD-диски с «Пианисткой» Ханеке и «Необратимостью» Ноэ, хотя в семье даже нет проигрывателя. И дело не в том, что конкретно эти фильмы вообще не подходят ребенку, дело в том, что нет проигрывателя. Сентиментализм это в том числе наша эмоциональная привязанность к вещам, давно ушедшим в прошлое. В доме дочери режиссера (!) нет проигрывателя. И потом — двойник этой сцены, когда Скарсгард убеждает Фаннинг, что стул из ИКЕИ — тот самый, на котором произошло самоубийство. Обе сцены смешные, и обе показывают, что наша привязанность к прошлому абсурдна и в то же время совершенно естественна, красива, даже если фальшива. Для сентиментальных чувств вообще неважна правда.
Этот фильм – о том, как меняется индустрия, как меняется наше понимание любви, боли и травмы, как наша история влияет на нас через много-много поколений, как некоторые раны нельзя залатать, но есть и те, которые можно. «Сентиментальная ценность» – многословная, самоироничная, трогательная, местами тревожная работа для интеллигентов. Думаю, не будет преувеличением, если скажу, что большей части ее посмотревших будут чужды какие-то там переживания режиссера, не способного найти правильного оператора, или муки актрисы, паникующей перед выходом на сцену, и вообще большая часть того, что там происходит, потеря дома, возвращение домой, вся эта осциллирующая, мерцающая муть, тревожащая в мире только интеллектуалов. «Сентиментальную ценность» легко обвинить в отсутствии внятного художественного высказывания. Какие уж тут Андромеды, какие столкновения правых и левых, где тут великие или не великие спортивные триумфы. Меня прежде всего поражает то, как эта история сложилась, как она сама легла в руки двум лучшим друзьям — Иоакиму Триеру и Эскилю Вогту. Честно, она такая хорошенькая — как красивый листик в парке подобрать и весь день любоваться. Я всё думала, гадала, как они закончат, так или вот так, а они закончили вообще иначе — правильно. Всё в этой работе на своих местах. Мне очень понравилась и линия Ренаты Реинсве: когда она поцеловала своего любовника, решив, что у нее есть такое право, в этом было столько миллениальской проблематики, секундное столкновение гениального и обыкновенного, когда гений считает, что ему всё дозволено, очень правильно, что он ее оттолкнул. Сцена на минуту — и всё понятно, вот так кино и должно работать.
Я после «Бугонии» думала, что фильмов в мире, пожалуй, слишком много, и есть некоторая ирония в том, что фильм с явной экологической тревожностью при съемках наверняка нанес ущерб экологии в том числе. Но потом Веркин дважды в первой части «снарк снарка» повторил: одним удобрить, другим — одобрить. Удобрить ее солдатам, одобрить ее поэтам. И быть на земле закатам, рассветам, морским пляжам, старым домикам, воспоминаниям, кино. Может, искусство вообще в мире всегда отвечает за то, чтобы весна пришла, чтобы солнце выглянуло, чтобы старомодные ценности снова вернулись в моду, чтобы мы не боялись становиться сентиментальными. Тогда хорошо.
Этот фильм – о том, как меняется индустрия, как меняется наше понимание любви, боли и травмы, как наша история влияет на нас через много-много поколений, как некоторые раны нельзя залатать, но есть и те, которые можно. «Сентиментальная ценность» – многословная, самоироничная, трогательная, местами тревожная работа для интеллигентов. Думаю, не будет преувеличением, если скажу, что большей части ее посмотревших будут чужды какие-то там переживания режиссера, не способного найти правильного оператора, или муки актрисы, паникующей перед выходом на сцену, и вообще большая часть того, что там происходит, потеря дома, возвращение домой, вся эта осциллирующая, мерцающая муть, тревожащая в мире только интеллектуалов. «Сентиментальную ценность» легко обвинить в отсутствии внятного художественного высказывания. Какие уж тут Андромеды, какие столкновения правых и левых, где тут великие или не великие спортивные триумфы. Меня прежде всего поражает то, как эта история сложилась, как она сама легла в руки двум лучшим друзьям — Иоакиму Триеру и Эскилю Вогту. Честно, она такая хорошенькая — как красивый листик в парке подобрать и весь день любоваться. Я всё думала, гадала, как они закончат, так или вот так, а они закончили вообще иначе — правильно. Всё в этой работе на своих местах. Мне очень понравилась и линия Ренаты Реинсве: когда она поцеловала своего любовника, решив, что у нее есть такое право, в этом было столько миллениальской проблематики, секундное столкновение гениального и обыкновенного, когда гений считает, что ему всё дозволено, очень правильно, что он ее оттолкнул. Сцена на минуту — и всё понятно, вот так кино и должно работать.
Я после «Бугонии» думала, что фильмов в мире, пожалуй, слишком много, и есть некоторая ирония в том, что фильм с явной экологической тревожностью при съемках наверняка нанес ущерб экологии в том числе. Но потом Веркин дважды в первой части «снарк снарка» повторил: одним удобрить, другим — одобрить. Удобрить ее солдатам, одобрить ее поэтам. И быть на земле закатам, рассветам, морским пляжам, старым домикам, воспоминаниям, кино. Может, искусство вообще в мире всегда отвечает за то, чтобы весна пришла, чтобы солнце выглянуло, чтобы старомодные ценности снова вернулись в моду, чтобы мы не боялись становиться сентиментальными. Тогда хорошо.
❤20🔥6👏4🗿1💊1
22 июня 1941 года по ленинградскому радио должны были в полдень давать оперу «Кармен». Но в 5 часов утра на работу вызвали главного диктора Михаила Меланеда. Ему велели зачитать в эфире правила поведения во время воздушной тревоги. Меланед начал чтение в 6 часов. Когда закончил, раздались многочисленные звонки. Ленинградцы просили объяснить, что случилось. На радио этого еще не знали. В 9 часов 45 минут поступило распоряжение транслировать Москву. В полдень, вместо «Кармен», с обращением выступил Молотов. Он объявил о начале войны. После объявления прочли стихотворение Юрия Инге, написанное для запасного портфеля радио:
Нам это спокойно и четко
Сказала советская власть.
Получена первая сводка…
Товарищ! Война началась!
27 января 1944 года Ленинградское радио объявило: «Сегодня в 7 часов 45 минут вечера слушайте из Ленинграда важное сообщение». Сотрудники радио знали обо всем уже с четырех утра, их срочно вызывали на работу. Поэты писали стихотворения прямо там. Елена Вечтомова, жена к тому времени уже погибшего Инге, написала:
Мы сегодня снова наступаем,
Никогда не повернем назад,
Мой сынишка ленинградец спит, не зная,
Как сегодня счастлив Ленинград.
Вечером обращение тоже зачитал Меланед: «В итоге боёв решена задача исторической важности <…> город Ленинград полностью освобождён от вражеской блокады и от варварских артиллерийских обстрелов противника <…> От имени войск Ленинградского фронта поздравляю вас со знаменательным днём великой победы под Ленинградом».
Журналист Лазарь Маграчев вел репортаж с ликующих улиц: «Площади, бульвары, гранитные набережные Невы полны народу. Даже на крышах люди. Вон там во время боевых тревог ленинградцы стояли на вахте — и теперь с этих крыш они будут любоваться восхитительным зрелищем. Вот она, наступает торжественная минута, которую Ленинград никогда не забудет». И грянул салют. Город салютовал с берегов Невы 24 залпами из 324 орудий. Когда закончили, наступила тишина. Такой радостной тишины Ленинград не знал с 1941 года.
Ольга Берггольц написала об этом салюте великие строки:
Так пусть же мир сегодня слышит
Салюта русского раскат!
Да, это мстит, ликует, дышит
Победоносный Ленинград.
Я не понимала раньше, зачем там слово «мстит», точно ли оно на своем месте в этом торжествующем тексте, но поняла, когда прочла слова британского солдата: «Я заранее прощаю русским всё, что они сделают с этой страной, когда придут сюда. Абсолютно всё». Да, слово на своем месте.
С Днём полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады! Да будет мерой чести Ленинград.
Нам это спокойно и четко
Сказала советская власть.
Получена первая сводка…
Товарищ! Война началась!
27 января 1944 года Ленинградское радио объявило: «Сегодня в 7 часов 45 минут вечера слушайте из Ленинграда важное сообщение». Сотрудники радио знали обо всем уже с четырех утра, их срочно вызывали на работу. Поэты писали стихотворения прямо там. Елена Вечтомова, жена к тому времени уже погибшего Инге, написала:
Мы сегодня снова наступаем,
Никогда не повернем назад,
Мой сынишка ленинградец спит, не зная,
Как сегодня счастлив Ленинград.
Вечером обращение тоже зачитал Меланед: «В итоге боёв решена задача исторической важности <…> город Ленинград полностью освобождён от вражеской блокады и от варварских артиллерийских обстрелов противника <…> От имени войск Ленинградского фронта поздравляю вас со знаменательным днём великой победы под Ленинградом».
Журналист Лазарь Маграчев вел репортаж с ликующих улиц: «Площади, бульвары, гранитные набережные Невы полны народу. Даже на крышах люди. Вон там во время боевых тревог ленинградцы стояли на вахте — и теперь с этих крыш они будут любоваться восхитительным зрелищем. Вот она, наступает торжественная минута, которую Ленинград никогда не забудет». И грянул салют. Город салютовал с берегов Невы 24 залпами из 324 орудий. Когда закончили, наступила тишина. Такой радостной тишины Ленинград не знал с 1941 года.
Ольга Берггольц написала об этом салюте великие строки:
Так пусть же мир сегодня слышит
Салюта русского раскат!
Да, это мстит, ликует, дышит
Победоносный Ленинград.
Я не понимала раньше, зачем там слово «мстит», точно ли оно на своем месте в этом торжествующем тексте, но поняла, когда прочла слова британского солдата: «Я заранее прощаю русским всё, что они сделают с этой страной, когда придут сюда. Абсолютно всё». Да, слово на своем месте.
С Днём полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады! Да будет мерой чести Ленинград.
💔24🙏11❤8🕊6
Я, когда инсайдеры сообщили информацию, что Исторический музей выводит из выставки по Николаю I константиновский рубль.
Так называемый константиновский рубль чеканили в 1825 году, в период междуцарствия, по распоряжению министра финансов Е.Ф. Канкрина на монетном дворе с профилем Константина Павловича и надписью «Божьей милостью Константин I император и самодержец всероссийский 1825».
Создание штемпелей поручили старшему медальеру монетного двора Я.Я. Рейхелю. Им были отпечатаны сначала один пробный экземпляр, а потом еще четыре. Эти четыре несколько опоздали. Их доставили к Канкрину 14 декабря. Однако, 13 декабря уже был обнародован манифест о воцарении Николая. Ненужные монеты министр поместил в секретный архив.
Из тайников монеты изъяли по просьбе Александра II, который оставил одну монету себе, а четыре — подарил. Эрмитажу, Великому князю Георгию Михайловичу (он был нумизматом), Великому князю Сергею Александровичу и шурину Александру Гессенскому. Монета Эрмитажа выставляется в здании Главного штаба. Монета Александра хранится как раз в ГИМе. Судьба остальных тоже известна, но не будем углубляться.
Удивительно, конечно, одна монетка — и сразу понимаешь, почему Розанов был нумизматом. В ней — и судьба четырех очень разных братьев, и восстание на Сенатской, и Рылеев, и Пущин, и цесаревич Александр Николаевич, и рудники, и заводы, и возвращения, и огромная империя не знает, кто ее император, и Зимний дворец в туманной дымке декабрьским утром, например.
Так называемый константиновский рубль чеканили в 1825 году, в период междуцарствия, по распоряжению министра финансов Е.Ф. Канкрина на монетном дворе с профилем Константина Павловича и надписью «Божьей милостью Константин I император и самодержец всероссийский 1825».
Создание штемпелей поручили старшему медальеру монетного двора Я.Я. Рейхелю. Им были отпечатаны сначала один пробный экземпляр, а потом еще четыре. Эти четыре несколько опоздали. Их доставили к Канкрину 14 декабря. Однако, 13 декабря уже был обнародован манифест о воцарении Николая. Ненужные монеты министр поместил в секретный архив.
Из тайников монеты изъяли по просьбе Александра II, который оставил одну монету себе, а четыре — подарил. Эрмитажу, Великому князю Георгию Михайловичу (он был нумизматом), Великому князю Сергею Александровичу и шурину Александру Гессенскому. Монета Эрмитажа выставляется в здании Главного штаба. Монета Александра хранится как раз в ГИМе. Судьба остальных тоже известна, но не будем углубляться.
Удивительно, конечно, одна монетка — и сразу понимаешь, почему Розанов был нумизматом. В ней — и судьба четырех очень разных братьев, и восстание на Сенатской, и Рылеев, и Пущин, и цесаревич Александр Николаевич, и рудники, и заводы, и возвращения, и огромная империя не знает, кто ее император, и Зимний дворец в туманной дымке декабрьским утром, например.
💔14👍7❤4😁4
Хотела подобрать для этого поста какую-нибудь сатирическую интонацию, но интонация не подобралась (она относила себя к фельетонистам, но фельетонисты относили ее обратно).
Маникюрный салон, куда я хожу, каждый раз погружает меня в пучины экзистенциального кризиса. У меня там спрашивают много разных вещей, например, что такое Гатчина или в какой стране находится Сахалин, но это смешно, умилительно даже. Позавчера мастер спросила, почему связь на этой неделе плохая. Я ответила: наверное, потому что Путин приезжал, во вторник ведь был день полного освобождения Ленинграда от блокады. Она подняла на меня глаза, и каким-то внутренним чутьем я догадалась абсолютно точно и сразу, что именно девушка собирается спросить, и даже заранее внутренне ужаснулась, и смирилась, и приняла ситуацию.
Она спросила: а что такое блокада?
Кажется, вся скорбь мира вполне ясно отразилась на моем лице. Оставшееся время мы сидели молча. Лучше бы она спросила, кто такой Путин, честно. Как в любимом анекдоте Бродского: ужас, конечно, но не ужас-ужас-ужас. Вышла на улицу, мимо проехал трамвай с оливковой блокадной ленточкой и надписью «город-герой Ленинград».
Маникюрный салон, куда я хожу, каждый раз погружает меня в пучины экзистенциального кризиса. У меня там спрашивают много разных вещей, например, что такое Гатчина или в какой стране находится Сахалин, но это смешно, умилительно даже. Позавчера мастер спросила, почему связь на этой неделе плохая. Я ответила: наверное, потому что Путин приезжал, во вторник ведь был день полного освобождения Ленинграда от блокады. Она подняла на меня глаза, и каким-то внутренним чутьем я догадалась абсолютно точно и сразу, что именно девушка собирается спросить, и даже заранее внутренне ужаснулась, и смирилась, и приняла ситуацию.
Она спросила: а что такое блокада?
Кажется, вся скорбь мира вполне ясно отразилась на моем лице. Оставшееся время мы сидели молча. Лучше бы она спросила, кто такой Путин, честно. Как в любимом анекдоте Бродского: ужас, конечно, но не ужас-ужас-ужас. Вышла на улицу, мимо проехал трамвай с оливковой блокадной ленточкой и надписью «город-герой Ленинград».
💔32😭18🤯7🙈5😱4😁2❤1❤🔥1🌭1🤓1
Мариинский театр поставил оперу «Идоменей, царь Критский» (иду на Идоменея / а Идоменей это кто? / царь Критский). В начале на интерактивном экране зачем-то текстом пересказали историю Троянской войны. В формате Википедии: силы сторон, причина войны, начало войны, значение. Вдруг кто-то из зрителей позабыл. Думаю, стоило начать с карты мира и показать на ней Грецию, ну, мало ли… Затем первый экран с текстом улетел в царство Зевса, появился второй экран. Под звуки уже вступившего оркестра зрителя погрузили в планы военных действий, позиционная война, оборона, конь, все дела. Зафиналили трагически: «Троя пала за одну ночь….». Потом сообщили, что эта опера — не про Троянскую войну (слава Богу, а то мы все переживали, такие спойлеры).
Началась опера. Декораций Мариинка решила не делать, поставили скамейки и три экрана, на которые от всей души вывели ИИ-проекций. Я, кстати, супер открытый к экспериментам человек, это подтвердят все мои друзья, в конце концов, мне понравился фильм «Пророк», это о чем-то да говорит. Шторм на Крите с подвижной платформой и бурей выглядел круто. Нептун, сверкающий глазами, круто не выглядел. Отдать на откуп спецэффектам вообще ВСЮ оперу — странное решение, на мой взгляд.
Периодически (в абсолютно рандомные моменты) на сцену еще спускалась панель с подсказками по развитию эмоционального интеллекта. Например, Илия поет о несчастной любви, а панель дополняет: «Илия тревожится». Ария Электры (если что, там везде субтитры еще есть), панель замечает: «Электра в растерянности». Я/мы Электра. На занавес в антрактах выводили краткую мотивацию героев. Например, «Арбак. Был бы рад умереть за царя». Понимаем тебя, Арбак.
Перед началом второго акта интерактивный экран #1 пересказал краткое содержание первого акта. Для зумеров, думаю. Девушка слева от меня весь второй акт выбирала суп в электронном меню ресторанов, на третьем чуть поспала, проснулась и очень вовлеклась. Хорошо, что всё-таки всё напомнили, человек контекст не потерял. Можно было бы еще рилзы транслировать на экране сбоку всю оперу, продолжительность серьезная — 3,5 часа.
У меня вызывает отвращение мысль о том, что искусство должно быть юзерфрендли, должно развернуться лицом ко зрителю. Это зритель должен дорасти до искусства. Нормально прийти в первый раз на оперу и ничего не понять. И в десятый — нормально. Искусство должно быть преодолением, усилием воли. Зрители в толпе вчера обсуждали, что не ожидали такой продолжительности, на Вагнере они бы, наверное, застрелились сразу, никакой суп не помог бы. Считаю, что такие разговоры вообще недопустимы в театре, у театра должна быть такая репутация, чтобы зритель трепетал, не смел шелохнуться. Нытье по поводу продолжительности не должно быть нормализовано. Я помню свою первую оперу: пошевелиться страшно, думаешь, и сто лет назад в этом зале также смотрели оперу, всё блестит, красивые люди, учишься у тех, кто понимает что-то, потом сам понимаешь. И еще: что позволено региональному дк, то, наверное, недопустимо для Мариинки. Окей, опера нового типа, более адаптированная для молодежи. Спасибо за попытку, больше так делать не надо. Есть простые вещи, неизменные в каждый из дней века. Одна из них — зритель знает, чем закончилась Троянская война (кто победил, не помню, наверно, греки).
Началась опера. Декораций Мариинка решила не делать, поставили скамейки и три экрана, на которые от всей души вывели ИИ-проекций. Я, кстати, супер открытый к экспериментам человек, это подтвердят все мои друзья, в конце концов, мне понравился фильм «Пророк», это о чем-то да говорит. Шторм на Крите с подвижной платформой и бурей выглядел круто. Нептун, сверкающий глазами, круто не выглядел. Отдать на откуп спецэффектам вообще ВСЮ оперу — странное решение, на мой взгляд.
Периодически (в абсолютно рандомные моменты) на сцену еще спускалась панель с подсказками по развитию эмоционального интеллекта. Например, Илия поет о несчастной любви, а панель дополняет: «Илия тревожится». Ария Электры (если что, там везде субтитры еще есть), панель замечает: «Электра в растерянности». Я/мы Электра. На занавес в антрактах выводили краткую мотивацию героев. Например, «Арбак. Был бы рад умереть за царя». Понимаем тебя, Арбак.
Перед началом второго акта интерактивный экран #1 пересказал краткое содержание первого акта. Для зумеров, думаю. Девушка слева от меня весь второй акт выбирала суп в электронном меню ресторанов, на третьем чуть поспала, проснулась и очень вовлеклась. Хорошо, что всё-таки всё напомнили, человек контекст не потерял. Можно было бы еще рилзы транслировать на экране сбоку всю оперу, продолжительность серьезная — 3,5 часа.
У меня вызывает отвращение мысль о том, что искусство должно быть юзерфрендли, должно развернуться лицом ко зрителю. Это зритель должен дорасти до искусства. Нормально прийти в первый раз на оперу и ничего не понять. И в десятый — нормально. Искусство должно быть преодолением, усилием воли. Зрители в толпе вчера обсуждали, что не ожидали такой продолжительности, на Вагнере они бы, наверное, застрелились сразу, никакой суп не помог бы. Считаю, что такие разговоры вообще недопустимы в театре, у театра должна быть такая репутация, чтобы зритель трепетал, не смел шелохнуться. Нытье по поводу продолжительности не должно быть нормализовано. Я помню свою первую оперу: пошевелиться страшно, думаешь, и сто лет назад в этом зале также смотрели оперу, всё блестит, красивые люди, учишься у тех, кто понимает что-то, потом сам понимаешь. И еще: что позволено региональному дк, то, наверное, недопустимо для Мариинки. Окей, опера нового типа, более адаптированная для молодежи. Спасибо за попытку, больше так делать не надо. Есть простые вещи, неизменные в каждый из дней века. Одна из них — зритель знает, чем закончилась Троянская война (кто победил, не помню, наверно, греки).
💔12👍8😁6😭4❤3🤷♀1🗿1💊1
Ханна Арендт считала, что в человеческой способности прощать содержится спасительное средство против неотменимости. Даже боги не могут сделать бывшее не бывшим. Но человек, прощая, — может. Первым эту способность прощения, по тексту Арендт, открыл Иисус из Назарета. С «энергией и отчетливостью» он провозглашал раз за разом, что человеческую способность прощать не следует возводить к Божественному милосердию. Больше того, и Бог, как известно, прощает, как мы прощаем должникам нашим. «Прощение относится лишь к личности и никогда к предмету».
Но Иисус также говорил: «Ей прощаются многие грехи, потому что она много любила; но кому мало прощается, тот мало любит». Дело не в том, что любовь слепа, наивна, не обладает объективностью. А в том, что любовь видит всё в чистоте, отрешившись от мирского. Ей неважны таланты, достоинства, промахи. Арендт утверждала: «Любящих отделяет от человеческого мира их безмирность, мир между любящими сгорел». Лишь через ребенка любящие возвращаются в мир, откуда любовь их как бы изгнала. Но это возвращение означает и конец любви. «Любовь по своему существу не только безмирна, но и разрушительна для мира». Однако, человек сложнее лишь этого чувства: он прощает и из уважения. Прощает без близости,
без интимности, ради кого-то, ради себя.
Прощение Арендт рассматривала прежде всего в контексте освобождения от травм прошлого, как возможность для осуществления новых действий. Совместное бытие, по Арендт, это пространство бессмертия дел (прощение нарушает прошлое, а обещание — будущее). Здесь она как бы вступала в полемику с идеями личной экзистенции Мартина Хайдеггера.
В феврале 1967 года Андрей Вознесенский выступал во Фрайбургском университете. И после ужинал с Хайдеггером. Он написал о нем: «Я ищу в нем отсвет любви к его марбургской студентке, юной экзистенциалистке, неарийке Ханне Арендт, и трагедию разрыва с ней. Но лицо непроницаемо».
Но Иисус также говорил: «Ей прощаются многие грехи, потому что она много любила; но кому мало прощается, тот мало любит». Дело не в том, что любовь слепа, наивна, не обладает объективностью. А в том, что любовь видит всё в чистоте, отрешившись от мирского. Ей неважны таланты, достоинства, промахи. Арендт утверждала: «Любящих отделяет от человеческого мира их безмирность, мир между любящими сгорел». Лишь через ребенка любящие возвращаются в мир, откуда любовь их как бы изгнала. Но это возвращение означает и конец любви. «Любовь по своему существу не только безмирна, но и разрушительна для мира». Однако, человек сложнее лишь этого чувства: он прощает и из уважения. Прощает без близости,
без интимности, ради кого-то, ради себя.
Прощение Арендт рассматривала прежде всего в контексте освобождения от травм прошлого, как возможность для осуществления новых действий. Совместное бытие, по Арендт, это пространство бессмертия дел (прощение нарушает прошлое, а обещание — будущее). Здесь она как бы вступала в полемику с идеями личной экзистенции Мартина Хайдеггера.
В феврале 1967 года Андрей Вознесенский выступал во Фрайбургском университете. И после ужинал с Хайдеггером. Он написал о нем: «Я ищу в нем отсвет любви к его марбургской студентке, юной экзистенциалистке, неарийке Ханне Арендт, и трагедию разрыва с ней. Но лицо непроницаемо».
❤14💔8🥰5
Сегодня у Бориса Пастернака день рождения. Решила почитать его стихи, про каждое новое думаю: наверное, вот это мое любимое. Я знаю, что, когда смотрю на кого-то капризного, кому симпатизирую, то непременно думаю насмешливо: «Любить иных — тяжелый крест». В начале февраля: «Февраль! Достать чернил и плакать». На железной дороге: «Я молча узнавал России неповторимые черты». У его дома в Переделкино: «Я весь мир заставил плакать над судьбой страны моей». На мостике возле Самаринского пруда: «Ты так же сбрасываешь платье, как роща сбрасывает листья». Под Новый год: «… все шалости фей, все дела чародеев». Когда грустно: «А чтоб в тоске найти слова тебе для песни колыбельной». В снегопад: «И оттого двоится вся эта ночь в снегу». У него к каждому случаю найдется подходящее стихотворение. Обязательно с листиками, цветочками, облаками. И временем, каким-то невозможным временем, оно у Пастернака и не двигается, и стремительно проходит, и вдруг замедляется, разгоняется, снова гаснет в тишине, вновь возникает.
Говорят, Пастернак был завистливым, ревнивым к чужому успеху, особенно к физическим благам. Дача в Переделкино ему очень нравилась. Когда началась травля, он больше всего переживал, что отберут дачу. Пастернак там сам копал грядки, ухаживал за яблонями. Отправлял записки Константину Федину: «Костя, радость моя, — у нас есть немножко пива и водка и у меня плохое настроение. Приходи, пожалуйста, когда стемнеет». Когда Пастернаку вручили Нобелевскую премию, Федин ходил к нему, просил отказаться от премии. И на похороны потом не пришел. Что еще было в биографии Пастернака? Цветаева, Ивинская, Нейгауз, Сталин и тот самый звонок. На допросе Мандельштам среди тех, кому он читал «Мы живем под собою не чуя страны», Пастернака не назвал. Но Пастернак был в числе слушавших. Мандельштам прочел ему стихотворение на прогулке в районе Тверских Ямских, на безлюдной улице. Пастернак защищал сына и мужа Ахматовой. Провожал Цветаеву в Елабугу. Давал деньги ее дочери. Есть у меня какая-то внутренняя уверенность, что там, где можно было помочь, он помогал. Ахматова о нем писала: «Он награжден каким-то вечным детством». К Пастернаку вообще удивительно не прилипает никакая грязь. Даже про зависть — ну, был завистлив и был, неважно. И что Сталину ответил — мелочи. Какие-то новости сумрачные к нам приходят, но они давно уже почти всегда такие, и в то же время всё неважно, снег идет, на свете есть поэзия Пастернака, «Доктор Живаго» написан, «Борис, Борис, как бы мы с тобой были счастливы», «Я тебе начинал сегодня пять писем»:
Ты спросишь, кто велит,
Чтоб губы астр и далий
Сентябрьские страдали?
Чтоб мелкий лист ракит
С седых кариатид
Слетал на сырость плит
Осенних госпиталей?
Ты спросишь, кто велит?
– Всесильный бог деталей,
Всесильный бог любви,
Ягайлов и Ядвиг.
Не знаю, решена ль
Загадка зги загробной,
Но жизнь, как тишина
Осенняя, – подробна.
Говорят, Пастернак был завистливым, ревнивым к чужому успеху, особенно к физическим благам. Дача в Переделкино ему очень нравилась. Когда началась травля, он больше всего переживал, что отберут дачу. Пастернак там сам копал грядки, ухаживал за яблонями. Отправлял записки Константину Федину: «Костя, радость моя, — у нас есть немножко пива и водка и у меня плохое настроение. Приходи, пожалуйста, когда стемнеет». Когда Пастернаку вручили Нобелевскую премию, Федин ходил к нему, просил отказаться от премии. И на похороны потом не пришел. Что еще было в биографии Пастернака? Цветаева, Ивинская, Нейгауз, Сталин и тот самый звонок. На допросе Мандельштам среди тех, кому он читал «Мы живем под собою не чуя страны», Пастернака не назвал. Но Пастернак был в числе слушавших. Мандельштам прочел ему стихотворение на прогулке в районе Тверских Ямских, на безлюдной улице. Пастернак защищал сына и мужа Ахматовой. Провожал Цветаеву в Елабугу. Давал деньги ее дочери. Есть у меня какая-то внутренняя уверенность, что там, где можно было помочь, он помогал. Ахматова о нем писала: «Он награжден каким-то вечным детством». К Пастернаку вообще удивительно не прилипает никакая грязь. Даже про зависть — ну, был завистлив и был, неважно. И что Сталину ответил — мелочи. Какие-то новости сумрачные к нам приходят, но они давно уже почти всегда такие, и в то же время всё неважно, снег идет, на свете есть поэзия Пастернака, «Доктор Живаго» написан, «Борис, Борис, как бы мы с тобой были счастливы», «Я тебе начинал сегодня пять писем»:
Ты спросишь, кто велит,
Чтоб губы астр и далий
Сентябрьские страдали?
Чтоб мелкий лист ракит
С седых кариатид
Слетал на сырость плит
Осенних госпиталей?
Ты спросишь, кто велит?
– Всесильный бог деталей,
Всесильный бог любви,
Ягайлов и Ядвиг.
Не знаю, решена ль
Загадка зги загробной,
Но жизнь, как тишина
Осенняя, – подробна.
❤26❤🔥8🔥3💔1
Крым стал для меня на всю жизнь страной моей души.
В Крыму всё мое и всё любимо. В Крыму я знаю, что вот здесь проходил Пушкин, здесь жил Чехов, на эти скалы смотрели Мандельштам и Марина, этот город любил Грин, этот залив и эти холмы рисовал Волошин, а еще раньше, на много сот лет раньше, здесь были греки, звучали гомеровские гекзаметры, томилась Ифигения.
И – простите мне, что мешаю «небесное» с «земным», – по своим природным условиям сухой и жаркий Крым (уникальное явление в субтропической зоне) подходит мне больше, чем влажное и душное кавказское побережье.
Вы чего-то не увидели, не поняли в Крыму. Может быть, Вам мешала человеческая масса, эти пляжные муравейники. Ну а Вы не видьте их. Вы видьте только море, камни, кипарисы, горы с петляющими между рощами и виноградниками дорогами.
Вы знаете, Крым, конечно, не самое дорогое и святое, что я увидел в жизни <…>, но если бы Бог спросил меня, где – из всего «везде», где я хотел бы быть в первую очередь, вот сейчас, сию минуту, и больше всего на свете, – я сказал бы, что в Крыму. Всё равно где. Я тоже считаю, что Восточный Крым – самое красивое, самое поэтическое место, но я был бы рад быть и в Алупке, и в Севастополе на Херсонесе. И я б тогда показал Вам, почему, за что я люблю Крым. И Вы бы обязательно полюбили его.
<…>
Я Крымом меряю друзей и знакомых, как Пушкиным. Кто что любит – Крым или Кавказ? И если Кавказ – значит, не мой, значит, чужой. Понимаете? Я тоже с трудом понимаю, словами и вовсе не могу объяснить, вот только так меряю, так чувствую – и всё.
<…>
Но я не только за это люблю Крым, не только за скалы, прямо в море обрывающиеся, – такого не увидишь на всем кавказском побережье.
Крым – это Эллада, это колонии древних греков, это наша Эллада, как и чувствовали ее Пушкин, Мандельштам, Марина (это она о Мандельштаме: «петербуржец и крымец» – как хорошо!), наше Средиземноморье, и другого нигде нет. И я это чувствую, «помню».
Крым – это Пушкин.
<…>
Для меня Крым неотделим от всего, что я полюбил, – от Одессы, от Армении (армянские колонии, церкви, Айвазовский), от Пушкина, от Эллады, от Гомера, Софокла и Платона, от Льва Толстого, от Чехова, от Грина, от Мандельштама, от Марины, от Паустовского, который так любил эти места, от многого и многих, что я забыл и пропустил. В нем чувственное, языческое, эллинское перемешано с духовным, евангельским, христианским.
Вот какой Крым я дарю Вам.
Борис Чичибабин — Полине Брейтер
В Крыму всё мое и всё любимо. В Крыму я знаю, что вот здесь проходил Пушкин, здесь жил Чехов, на эти скалы смотрели Мандельштам и Марина, этот город любил Грин, этот залив и эти холмы рисовал Волошин, а еще раньше, на много сот лет раньше, здесь были греки, звучали гомеровские гекзаметры, томилась Ифигения.
И – простите мне, что мешаю «небесное» с «земным», – по своим природным условиям сухой и жаркий Крым (уникальное явление в субтропической зоне) подходит мне больше, чем влажное и душное кавказское побережье.
Вы чего-то не увидели, не поняли в Крыму. Может быть, Вам мешала человеческая масса, эти пляжные муравейники. Ну а Вы не видьте их. Вы видьте только море, камни, кипарисы, горы с петляющими между рощами и виноградниками дорогами.
Вы знаете, Крым, конечно, не самое дорогое и святое, что я увидел в жизни <…>, но если бы Бог спросил меня, где – из всего «везде», где я хотел бы быть в первую очередь, вот сейчас, сию минуту, и больше всего на свете, – я сказал бы, что в Крыму. Всё равно где. Я тоже считаю, что Восточный Крым – самое красивое, самое поэтическое место, но я был бы рад быть и в Алупке, и в Севастополе на Херсонесе. И я б тогда показал Вам, почему, за что я люблю Крым. И Вы бы обязательно полюбили его.
<…>
Я Крымом меряю друзей и знакомых, как Пушкиным. Кто что любит – Крым или Кавказ? И если Кавказ – значит, не мой, значит, чужой. Понимаете? Я тоже с трудом понимаю, словами и вовсе не могу объяснить, вот только так меряю, так чувствую – и всё.
<…>
Но я не только за это люблю Крым, не только за скалы, прямо в море обрывающиеся, – такого не увидишь на всем кавказском побережье.
Крым – это Эллада, это колонии древних греков, это наша Эллада, как и чувствовали ее Пушкин, Мандельштам, Марина (это она о Мандельштаме: «петербуржец и крымец» – как хорошо!), наше Средиземноморье, и другого нигде нет. И я это чувствую, «помню».
Крым – это Пушкин.
<…>
Для меня Крым неотделим от всего, что я полюбил, – от Одессы, от Армении (армянские колонии, церкви, Айвазовский), от Пушкина, от Эллады, от Гомера, Софокла и Платона, от Льва Толстого, от Чехова, от Грина, от Мандельштама, от Марины, от Паустовского, который так любил эти места, от многого и многих, что я забыл и пропустил. В нем чувственное, языческое, эллинское перемешано с духовным, евангельским, христианским.
Вот какой Крым я дарю Вам.
Борис Чичибабин — Полине Брейтер
❤24💔6😭2🤬1
Мартин Хайдеггер — Ханне Арендт:
/ Ты будешь торопиться перед отъездом, поэтому напиши немного. И не заботься о «красоте» написанного. Просто так, как ты всегда пишешь. Главное, что это ты написала.
/ Когда буря воет за стенами хижины, я или вспоминаю «нашу бурю» — я иду уютной тропинкой вдоль Лана, — или, замерев в мечтаниях, вижу молодую девушку, впервые вошедшую в мой кабинет (в плаще и шляпе, глубоко надвинутой на тихие большие глаза) и сдержанно и смущенно дающую на все вопросы краткие ответы. А затем переношу этот образ на последний день семестра и лишь тогда осознаю, что жизнь есть история.
/ Радовался ли я когда-либо так благодаря одному человеку, как в последний вечер? Пусть эти мгновения нашей жизни никогда больше не оставят меня, они должны всегда быть тут, когда мы колеблемся, пребываем в нерешительности и забываем, что надо быть добрым.
/ Пока тебя не было, я часто читал стихи, и твоя жизнь становилась для меня всё понятней.
/ И то, что любовь есть, — это отрадный завет тут-бытию: оно может быть.
/ Ханна —
В этих строчках привет тебе, но только когда ты вернешься.
Я радуюсь, когда ты здесь.
Я верю, что все будет хорошо.
/ Ханна, все цветы в палисаднике, за которым ухаживает Эльфрида, нарциссы и тюльпаны и вишневые деревья в цвету — все они шлют и шлют тебе свой привет.
/ Наши леса и горы еще стоят и пока не устали от своей сущности. Они приветствуют тебя в эти предрождественские дни в мире, который мы здесь едва ли можем себе представить.
/ Ты будешь торопиться перед отъездом, поэтому напиши немного. И не заботься о «красоте» написанного. Просто так, как ты всегда пишешь. Главное, что это ты написала.
/ Когда буря воет за стенами хижины, я или вспоминаю «нашу бурю» — я иду уютной тропинкой вдоль Лана, — или, замерев в мечтаниях, вижу молодую девушку, впервые вошедшую в мой кабинет (в плаще и шляпе, глубоко надвинутой на тихие большие глаза) и сдержанно и смущенно дающую на все вопросы краткие ответы. А затем переношу этот образ на последний день семестра и лишь тогда осознаю, что жизнь есть история.
/ Радовался ли я когда-либо так благодаря одному человеку, как в последний вечер? Пусть эти мгновения нашей жизни никогда больше не оставят меня, они должны всегда быть тут, когда мы колеблемся, пребываем в нерешительности и забываем, что надо быть добрым.
/ Пока тебя не было, я часто читал стихи, и твоя жизнь становилась для меня всё понятней.
/ И то, что любовь есть, — это отрадный завет тут-бытию: оно может быть.
/ Ханна —
В этих строчках привет тебе, но только когда ты вернешься.
Я радуюсь, когда ты здесь.
Я верю, что все будет хорошо.
/ Ханна, все цветы в палисаднике, за которым ухаживает Эльфрида, нарциссы и тюльпаны и вишневые деревья в цвету — все они шлют и шлют тебе свой привет.
/ Наши леса и горы еще стоят и пока не устали от своей сущности. Они приветствуют тебя в эти предрождественские дни в мире, который мы здесь едва ли можем себе представить.
❤🔥13💔9🥰8
Дочитан «снарк снарк» Веркина. Как и после первой части, после второй — ощущение безнадежности, зла, Чагинск словно бы разросся, пророс везде, из Чагинска невозможно выбраться, Виктор мог бы, но Виктор остался.
В первой части самый смешной момент — бесконечная череда пьянок, вечеринка в грязелечебнице и пьяный Хазин, вещающий со сцены про станцию «Мир». Во второй — Виктор и Рома на похоронах неХазина. Понравилось узнавать другого Веркина. Совсем не такого, как в «Сороке на виселице» и в «Острове Сахалин». Этот Веркин мог бы в паре с Линчем и Фростом снимать Твин Пикс, они бы застрелились в процессе. В общем, Чагинск и есть такой Твин Пикс, только — вот уж удивительно! — Линч и Фрост были более прямолинейны. «снарк снарк» ужасно многословен и ему это ужасно идет — и рецепты рыбы в маринаде, и бесконечный выдуманный локфик, и многостраничный рассказ Маргариты про бобра, и пересказ шоу на ютубе, и телепередачи. Лору Палмер, помнится, убили все, но всё же Боб вселился в конкретного человека. В кого вселился шушун Чагинска?
Совет для тех, кто будет читать вслед за мной: выписывайте то, что они говорят про шушуна. И реплики Светлова. По итогу книги вам захочется ее с кем-нибудь обсудить, обсудить будет не с кем. Все форумы спорят, кто шушун, ответа не знают. Все мои зацепки указывали на Светлова, но как будто всё в нем (фамилия, как он выуживает рыбу руками, его реплики, его энтузиазм в поисках, его стремление к Энцеладу) постулирует обратное. Светлов говорит: «Знаете, когда наступает весна — цветут цветы и просыпаются пчелы. Моя задача — обеспечить апрель». Так вроде бы не говорят злодеи. Тем более, что шушун — снежный человек, а весна зиму заканчивает. Но когда Снаткина видит Светлова, то кричит. И Виктор отмечает, что определяет людей по рукам, а в конце руки у Светлова пульсируют. На форумах пишут, что Светлов — пилот. Может быть, может быть. Местный представитель сил добра. И если Люцифер свет несет, то Свет-лов его ловит, конечно, тут всё верно.
И всё же шушун там, в Чагинске: «Шушун вышел из топей и теперь живет среди них, а горожане предались ему и прядут его шерсть». Зюзя говорит, что в администрация «сделали, как ему нравится, всё, как он любит». Кристина пряталась от шушуна, она отлично пряталась. А сын — не смог. Аглая и Виктор — смогли. Почему Виктор решил, что его жертва спасет Аглаю? Но, наверное, спасет. Аглаю очень хотелось спасти, вытащить из Чагинска. И, наконец, главный вопрос: что Виктор сделал с грибами, которые собирал в первый день приезда в Чагинск? Они так и лежат в багажнике?
При чтении порой было очень страшно. Очень страшно. И очень смешно тоже. Еще есть грешная мысль: а может Виктор — шушун? Почему не Виктор? Может, потому Светлов и ждал его на мосту, чтобы поговорить? Снаткина советует надеть дождевик и намазаться, потому что «он не любит, когда его видят». Или Сарычев? Живодер-веган. Или Федор. Или всё руководство Чагинска — сплошной шушун?
Литература есть художественно выстроенная система встреч и расставаний.
Мир существует для того, чтобы были написаны книги.
В этом смысле символично, что противостоять злу остается писатель. И даже не противостоять. Смиряться перед лицом зла, чтобы спасти единственную девчонку, которую следовало спасать. Писать книгу о Чагинске. Смотреть телевизор. У каждого восьмого есть двойник-теннисист. Гроза не пришла. Я слышал ее, она долго гуляла за Ингирем, но через реку переступить не решилась.
В первой части самый смешной момент — бесконечная череда пьянок, вечеринка в грязелечебнице и пьяный Хазин, вещающий со сцены про станцию «Мир». Во второй — Виктор и Рома на похоронах неХазина. Понравилось узнавать другого Веркина. Совсем не такого, как в «Сороке на виселице» и в «Острове Сахалин». Этот Веркин мог бы в паре с Линчем и Фростом снимать Твин Пикс, они бы застрелились в процессе. В общем, Чагинск и есть такой Твин Пикс, только — вот уж удивительно! — Линч и Фрост были более прямолинейны. «снарк снарк» ужасно многословен и ему это ужасно идет — и рецепты рыбы в маринаде, и бесконечный выдуманный локфик, и многостраничный рассказ Маргариты про бобра, и пересказ шоу на ютубе, и телепередачи. Лору Палмер, помнится, убили все, но всё же Боб вселился в конкретного человека. В кого вселился шушун Чагинска?
Совет для тех, кто будет читать вслед за мной: выписывайте то, что они говорят про шушуна. И реплики Светлова. По итогу книги вам захочется ее с кем-нибудь обсудить, обсудить будет не с кем. Все форумы спорят, кто шушун, ответа не знают. Все мои зацепки указывали на Светлова, но как будто всё в нем (фамилия, как он выуживает рыбу руками, его реплики, его энтузиазм в поисках, его стремление к Энцеладу) постулирует обратное. Светлов говорит: «Знаете, когда наступает весна — цветут цветы и просыпаются пчелы. Моя задача — обеспечить апрель». Так вроде бы не говорят злодеи. Тем более, что шушун — снежный человек, а весна зиму заканчивает. Но когда Снаткина видит Светлова, то кричит. И Виктор отмечает, что определяет людей по рукам, а в конце руки у Светлова пульсируют. На форумах пишут, что Светлов — пилот. Может быть, может быть. Местный представитель сил добра. И если Люцифер свет несет, то Свет-лов его ловит, конечно, тут всё верно.
И всё же шушун там, в Чагинске: «Шушун вышел из топей и теперь живет среди них, а горожане предались ему и прядут его шерсть». Зюзя говорит, что в администрация «сделали, как ему нравится, всё, как он любит». Кристина пряталась от шушуна, она отлично пряталась. А сын — не смог. Аглая и Виктор — смогли. Почему Виктор решил, что его жертва спасет Аглаю? Но, наверное, спасет. Аглаю очень хотелось спасти, вытащить из Чагинска. И, наконец, главный вопрос: что Виктор сделал с грибами, которые собирал в первый день приезда в Чагинск? Они так и лежат в багажнике?
При чтении порой было очень страшно. Очень страшно. И очень смешно тоже. Еще есть грешная мысль: а может Виктор — шушун? Почему не Виктор? Может, потому Светлов и ждал его на мосту, чтобы поговорить? Снаткина советует надеть дождевик и намазаться, потому что «он не любит, когда его видят». Или Сарычев? Живодер-веган. Или Федор. Или всё руководство Чагинска — сплошной шушун?
Литература есть художественно выстроенная система встреч и расставаний.
Мир существует для того, чтобы были написаны книги.
В этом смысле символично, что противостоять злу остается писатель. И даже не противостоять. Смиряться перед лицом зла, чтобы спасти единственную девчонку, которую следовало спасать. Писать книгу о Чагинске. Смотреть телевизор. У каждого восьмого есть двойник-теннисист. Гроза не пришла. Я слышал ее, она долго гуляла за Ингирем, но через реку переступить не решилась.
❤18
Посмотрела «Утреннего предшественника» в БДТ — новый спектакль Романа Михайлова. Мой любимый канал в последнее время — «ребенок и змея» — постит фольклорные сюжеты из указателя Стита Томпсона. Спектакль Михайлова — исследование фольклорных сюжетов из указателя ATU. Главный герой встречает утреннего предшественника, тот рассказывает ему, что в жизни самое важное — собирать впечатления, и вручает авоську для впечатлений. Три девушки едут в электричке — три девицы под окном делятся фантазиями, мечтают выйти замуж — три студентки филфака обсуждают «Сказку о царе Салтане» — три русалки возвращаются из магической школы, где учат расколдовывающие чары, поют ангелы и птицы. В их историях есть папа, тоскующий по утонувшей маме, дедушка, умерший на рыбалке, израненная русалка, спасенная по просьбе принца из темных вод. Парень с авоськой влюбляется в одну из девиц. Он ведет ее в универмаг на свадьбу. С потолка летит снег и падают рыболовные крючки.
Когда я думаю о разнице между метамодернизмом и постмодернизмом, то понимаю ее так: метамодернизм существует рядом с тобой, мерцает, поблескивает, осциллирует, он скрыт за туманной дымкой, в подводных царствах, среди облаков, и может пройти мимо, ничего в тебе не нарушив, оставив впечатление. Постмодернизм требует расшифровки, усложнение постмодернизма происходит от того, что он всегда страстно ищет читателя себе под стать, чтобы вывернуть его наизнанку и всё в нем переиначить. Михайлов — абсолютный метамодернист. Он неоднократно напрямую проговаривал, что ему интересно снимать/ставить лишь сказки и сны, что следует говорить только о любви. Красота, по Михайлову, это когда кто-то произносит: «Как красиво!», театр — когда садишь лучшего друга на стул и показываешь ему всякие фокусы и чудеса, даже мажешь одеяло пластилином. В музыке, в театре и в кино, — в аудиовизуальных видах искусства, — метамодернизм чувствуется яснее всего. На «Утреннем предшественнике» — точно.
Преподаватель рассказывает русалкам, что в «Сказке о царе Салтане» бочка — символ погребальной ладьи, а странствия по волнам — загробные путешествия. Царь убил жену и ребенка, а всё остальное — дорога к искуплению. Девицы в электричке обсуждают надписи на стенах и угадывают объекты вокруг железной дороги с завязанными глазами. Свадьба между царем и царицей происходит, все празднуют, похороны, рождение — три важнейшие жизненные доминанты, всё есть, но наоборот, рождение, смерть — и свадьба. Три пространства — прошлое, настоящее и будущее, все сказки стремятся подчинить себе время. Нравится, что приемы, характерные Михайлову, неизменны — контровой свет, свет вообще как важная функция повествования, тройки повсюду, танцы, любовь как неожиданная встреча с самым красивым.
ATU 707. The Three Golden Children
— Рома, о чем твоя история?
— Мир сошел с рельсов, он заколдован. И только любовь расколдует его. Об этом все сказки.
Когда я думаю о разнице между метамодернизмом и постмодернизмом, то понимаю ее так: метамодернизм существует рядом с тобой, мерцает, поблескивает, осциллирует, он скрыт за туманной дымкой, в подводных царствах, среди облаков, и может пройти мимо, ничего в тебе не нарушив, оставив впечатление. Постмодернизм требует расшифровки, усложнение постмодернизма происходит от того, что он всегда страстно ищет читателя себе под стать, чтобы вывернуть его наизнанку и всё в нем переиначить. Михайлов — абсолютный метамодернист. Он неоднократно напрямую проговаривал, что ему интересно снимать/ставить лишь сказки и сны, что следует говорить только о любви. Красота, по Михайлову, это когда кто-то произносит: «Как красиво!», театр — когда садишь лучшего друга на стул и показываешь ему всякие фокусы и чудеса, даже мажешь одеяло пластилином. В музыке, в театре и в кино, — в аудиовизуальных видах искусства, — метамодернизм чувствуется яснее всего. На «Утреннем предшественнике» — точно.
Преподаватель рассказывает русалкам, что в «Сказке о царе Салтане» бочка — символ погребальной ладьи, а странствия по волнам — загробные путешествия. Царь убил жену и ребенка, а всё остальное — дорога к искуплению. Девицы в электричке обсуждают надписи на стенах и угадывают объекты вокруг железной дороги с завязанными глазами. Свадьба между царем и царицей происходит, все празднуют, похороны, рождение — три важнейшие жизненные доминанты, всё есть, но наоборот, рождение, смерть — и свадьба. Три пространства — прошлое, настоящее и будущее, все сказки стремятся подчинить себе время. Нравится, что приемы, характерные Михайлову, неизменны — контровой свет, свет вообще как важная функция повествования, тройки повсюду, танцы, любовь как неожиданная встреча с самым красивым.
ATU 707. The Three Golden Children
— Рома, о чем твоя история?
— Мир сошел с рельсов, он заколдован. И только любовь расколдует его. Об этом все сказки.
❤11🔥6😍3🍓1😴1