— Запутали. Разве страшные истории лечат? "Хотя меня вообще вожжей лечили..."

– Спокойствие, Двуличе. Ну не знает человек, чего вы сразу как дикая ворона?

Идя с практически тем же направлением, только в обратную сторону, Патиссоне её не замечал: был занят чтением чего-то из портфеля. Пройдя ещё шагов восемь, парочка стукнулась лбами и синхронно заойкала, схватившись за свои лбы. Патиссоне даже портфель выронил…

Немного сонный из-за раннего подъёма, Шут вышел из комнаты принца, в последний раз глянул внутрь, убедившись, что мальчик спит, и, прикрыв дверь, поскользил по лестнице вниз. Теперь у него есть немного свободного времени, чтобы перекусить или отдохнуть. Планы…

Пока что не о чем. Иди давай. Министр легонько пихнул Шута в плечо, в сторону библиотеки. Ну а вы, дамы и господа, о чем говорите? С некой "ухмылкой" сказал валет.

Шут дёрнулся и случайно соскользнул ногой на ступеньку ниже – сбежать уже хотел, и вообще думал, что его сейчас будут ругать за то, что он так нагло подслушивает все это время, и даже не скрывается. А поняв, что ему сказал Патисоне, он заулыбался и поднялся…

– Решили? – с надеждой спросил Шут. Пальцы потянулись к манжету, а глаза метались то на Кривелло, то на Двуличе. Патисоне, наверное, в любом случае согласился.

– Я бы отпраздновал… – мечтательно улыбнулся Шут, но улыбка скоро превратилась во что-то грустное. Уже привычное, шутовское. – А Чихалья?.. Мальчик-то как? Если он сможет праздновать, то я всеми руками за, а… Если нет, то я не хочу. Я даже день рождения уже…

Шут беззвучно вздохнул, уставился себе под ноги и на нервах принялся царапать себе тыльную сторону ладони. Так праздника хочется, а какой тут праздник? С каждым годом принцу все хуже, и если уж в те пять лет ничего не праздновали, то и в этот не будут…

Валет вздохнул, увидя взгляд Двуличе. Подумаем. До Нового Года остался месяц, и тем более... Надо с Унылио согласовать.

Шут аж побледнел. До такого он себя ни разу не доводил, и выглядело это, мягко говоря, страшно. – Вы это... У вас там... Ну...

Сапп: 👁👁👁👁👁

– Думаете, разрешит? А кто спрашивать будет? – тут же оживился Шут и наконец отстал от своей туники.

– Я не трус, но я боюсь! – упёрся Шут. Унылио то относился к нему весьма вежливо и снисходительно, но просьба была нелёгкая.

Шут заспешил за ними, по пути даже поскользнувшись на ступеньке. Задумался, нога соскользнула. Ему как-то даже жалко Двуличе стало. Идёт, такая какая-то... Странно спокойная. Больно ей, может, а может, просто о своём думает.

– Кххх, – повторил Шут, загнув палец так, как это часто делал Кривелло, и прыснул со смеху.

– Больно же, сам знаю... Ну пожалуйста? Сам обработай, или.. Не знаю... – попытался немного надавить на жалость Шут. Сам помогать даме он не решился бы, наверное. Не хочет причинять еще большую боль. С перекисью у него были свои счеты – сколько ссадин и синяков…

– Я и не говорю, что вы тряпка. Я просто сам знаю, насколько больно раны перекисью обрабатывать. Да, Патисоне? – напомнил он с горечью в голосе. – Ну давайте я вам помогу? Правда, мне ли вас осуждать?

– Я осторожно… – добавил Шут, как будто все еще не до конца осознал, что она согласилась. Он взял вату и аккуратно принялся обрабатывать царапины на руке Двуличе. На удивление, он был весьма нежен, даже несмотря на то, что обычно его движения были резкими…

Шут дёрнулся и отскочил. Не по себе как-то от этих звуков, честное слово. – Всё-всё-всё, не трогаю... Немного осталось, посидите спокойно, пожалуйста? Я так быстрее закончу.