Въезд его не произвел в городе совершенно никакого шума и не был сопровожден ничем особенным; только два русские мужика, стоявшие у дверей кабака против гостиницы, сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к экипажу, чем к сидевшему в нем. «Вишь ты, — сказал один другому, — вон какое колесо! что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или не доедет?» — «Доедет», — отвечал другой. «А в Казань-то, я думаю, не доедет?» — «В Казань не доедет», — отвечал другой. Этим разговор и кончился.

Понятие "публичности" в политически мотивированных уголовных делах имеет свойство постоянно расширяться. Это может быть и разговор на улице, в ином общественном месте, подслушанный кем-то. Известны случаи возбуждения уголовных дел по обвинениям в "публичном оправдании терроризма", "публичных призывах к экстремистской деятельности" против заключённых на основании доносов их сокамерников.

Если очень широко трактовать эту формулировку, то женщине запрещено писать, читать, говорить. Ведь это всё — деятельность, связанная с распространением информации. Вообще, это грустно, хотя на ум и приходит смешное. Есть такой анекдот: "Мальчик жестами объяснил, что его зовут Хуан Педрос Гомес". Здесь явный сигнал — ни жестами, ни мимикой не распространяйте информацию о Вооруженных силах РФ.

Страх усиливается. Люди всё больше боятся поднимать какие-то критические темы, тем более — антивоенные. Те, с кем я общаюсь, говорят, что они уже давно зареклись поднимать у себя в коллективе какие-то острые темы. Потому что, во-первых, вызовет скандал или агрессию, а во-вторых — настучат. То есть всё примерно как в Советском Союзе. Мой отец был настроен довольно антисоветски, слушал западное радио, рассказывал антисоветские анекдоты — я воспринял это достаточно рано. И, по-моему, ещё в младших классах средней школы рассказал друзьям, однокашникам антисоветские анекдоты. Они на меня сразу же настучали. Правда, меня вызвали не в КГБ, а к классной руководительнице. 

Пока власть крепка и едина, а в её руках сосредоточены инструменты манипуляции и насилия, люди будут молчать в тряпочку. Как молчали в СССР. <...> Если бы Горбачёв не начал перестройку, я не знаю, когда бы народ прозрел. Народ прозревает, когда инструменты манипуляции и насилия перестают действовать. Или децентрализуются. Когда людям льют не одну и ту же байду, а начинаются разные мнения. Когда им говорят, что уже можно говорить всё; что в тюрьму за политику уже не сажают. И можно выходить. Вот тогда выходят.