Павел Пепперштейн:

«Я начал рисовать чрезвычайно рано, еще в период так называемого загончика — речь о детской кроватке с деревянными ограждениями в форме прутиков. Моим первым словом, по утверждению родителей, было слово «кан», что значило «карандаш». Я требовал, чтобы мне дали карандаш, причем определенный. Это был огромный, толстый карандаш с красивой мрамористой поверхностью, который меня очень привлекал. Схватив его, я немедленно начинал осуществлять какие-то каракули на обоях сквозь, собственно говоря, прутья загончика, и это была моя первая рисовальная активность».

На фото: маленький Паша и Паша постарше.

Илья и Эмилия Кабаковы. Серия «Под снегом», 2004 год.

Слово Кабакову:

«Я бы вообще не стал делать эту серию со снегом, если бы в ней сразу же не проявились противоположности в виде дыр, прорывающих поверхность снега. Под проталинами всегда имеется нечто прочное, твердое. Мы знаем, что снег — явление временное, пусть и длительное, но рано или поздно оно кончится и обнаружится земля, на которой он лежит. Под снегом мы всегда подразумеваем плоть, прочность земли, поскольку живем не в Антарктиде, не на льдине, а на земле, на которую выпал снег. Таким образом, снег — покрытие, завеса, закрывающая до поры до времени стабильную нашу планету. Работа с прогалинами как раз говорит о том, что никакой прочной опоры под ногами у нас нет. Под снегом обнаруживается невероятная дыра, какое-то пространство, идущее в разных направлениях с разными тенденциями. Меня привлекла идея дырок в снегу по ассоциации с другой пеленой — с облаками. Когда человек летит на самолете и при приземлении видит в дырах куски земли, у него вспыхивают всевозможные ассоциации с чем-то прошлым, родным, известным, но бесконечно далеким. Даль, которая открывается за снегом, в сущности и решила вопрос об исполнении серии».

Лимонов про Велимира Хлебникова

По свидетельству современников, у него были светлые водянистые глаза, как будто глядевшие внутрь его самого. Он был рассеян, малословен, отношения с женщинами как у Ван Гога. Он был влюблен, рассказывают, в одну из сестер Синяковых. (Другая сестра была замужем за поэтом Асеевым.) Художник Василий Ермилов рассказывал мне, что как-то компания сестер Синяковых и их друзей отправилась на озеро под Харьковом. Сестра, в которую Хлебников был влюблен, села в лодку с мужчиной, с кем-то из гостей, и, заплыв далеко, лодка остановилась. Через некоторое время из воды с шумом вынырнул Хлебников. Он беспокоился за девушку, в которую был влюблен, и потому стал безмолвно плавать вокруг лодки. Объясниться в любви он не умел. Вспомним, что Ван Гог тоже не умел объясниться в любви проститутке, в которую влюбился, и потому однажды принес ей в подарок замотанное в тряпицу свое окровавленное ухо. В мире святых так принято.

Святой Хлебников был замечен во время персидского похода на берегу Каспия. Он вылезал из воды, рубаха и порты облепили тело, водоросли в волосах («Дикие волосы Харькова» — как он писал). Рыбаки дали ему рыбу, и там же, на берегу, разодрав брюхо рыбине, он стал поедать из нее икру.

Это не Пушкин, с подзорной трубой и в коляске путешествующий в свите генералов. Это спустя сто
лет куда более мощный талант сидит на каспийском песке на земле Ирана. Дервиш, святой юродивый, библейский персонаж, уместный в Евангелии.

Эдуард Лимонов, «Священные монстры».