Согласно концепции warm-glow (буквально «мягкое свечение») Джеймса Андреони, люди делают благотворительные пожертвования не только ради помощи другим, но и чтобы положительные эмоции от самого акта дарения, и одно не исключает другого. Это, если огрубить, кайф от своей бескорыстности, «хорошести». Далековато от коллективных представлений об альтруизме, каким он должен быть, но близко к тому, как на самом деле ведут себя и чувствуют себя люди. Я увидел это на десятках интервью. Это не значит, что нет «чистого альтруизма».

В-третьих, даже вполне себе наблюдаемые в реальных практиках информантов «импульсивность» и «системность» — это зачастую не личностные качества, которые формируют какой-то, кхм, «архетип благотворителя», а про характеристики разных контекстов и стадий зрелости в благотворительности, в которых оказывается один и тот же человек.

Как тогда строить сегментацию? Вот три моих методологических принципа.

1. Не манкировать кабинетной работой. Конечно, grounded theory — это здорово, и давайте не вчитывать в эмпирические данные натыренные предзаданные теории, но весьма вероятно, что за вас уже сделали изрядную часть работы пару лет назад, и сделали её достойно. Или двадцать лет назад. Или полвека. И через какой-нибудь Elicit вы в три минуты найдёте ворох фундированных исследований и метаанализов по ядерным вопросам своего исследования. Это не значит, что не нужно делать поле. Но можно будет делать его осмысленнее. Ну, у нас с сегментацией так и получилось: мы делали её на основе корпуса интервью и нескольких предыдущих своих исследований, но она оказалась конгруэнтна ряду научных моделей и результатов экспериментов [Kolhede, Gomez-Arias, 2022], [Bekkers, Wiepking, 2011].

2. В конечном счёте смотреть на реальное поведение, практики и установки людей, чей опыт изучаем. Это не значит, что нужно забыть, всё что вы делали на этапе кабинетника. Но нужно помнить: мы делаем desk research, чтобы лучше сделать поле. А не подкрепляем полевыми данными свои кабинетные выкладки.

3. Выделять устойчивые дифференцирующие критерии.

Сегментация должна базироваться на характеристиках, которые:
— относительно стабильны во времени (не меняются от месяца к месяцу);
— соответственно, имеют психологическую и социальную глубину (не сводятся к ситуативным факторам), складываются в порождающую структуру;
— объясняют различия в поведении и отношении к предмету/явлению;
— отвечают критерию MECE (mutually exclusive, collectively exhaustive), что, конечно же, не значит, будто один человек не может сочетать в себе черты разных сегментов/портретов.

И по-хорошему, делается это комбинацией качественных и количественных методов.

Что оказалось важным нам при построении своей сегментации:

• Доминирующие мотивационные функции. В случае с той же благотворительностью — не обязательно по Клэри и Снайдеру. Есть и другие достойные модели.

• Фокус мотивации: автономная vs. зависимая от внешних факторов.

• Интенциональность действий и отношения с своей агентностью в благотворительности: направленность на изменение себя vs. изменение окружающего.

• Ценностная структура — например, по Шварцу: доброжелательность, универсализм, самостоятельность и др. Сюда же — доверие: межличностное, групповое, институциональное.

• Нейротизм и волатильность эмоциональной сферы: характер эмоциональной вовлечённости, реактивность и пр.

• Для выделения субсегментов — да, опыт в благотворительности, стадия зрелости как донора. Но это, ещё раз, о субсегментах.

Что важно: не все эти различения являются сегментообразующими. Но для понимании картины значимы были все.

Почему не нужно тащить модели из психотерапии в качественные исследования. Часть I

Кто со мной работал, знает, что совята-пуховички — неутомимые исследователи насколько я жаден до новых методов и инструментария в исследованиях. Другое дело, что новизна ради новизны частенько рождает — ну, не всегда чудовищ. Чаще палёных лабуб.

На днях увидел, как один человек, скажем так, помогающий бизнесу, идя крестовым походом на JTBD (частично могу понять и разделить), предлагает взамен него в качестве исследовательского фреймворка использовать… психологическую модель IFS (понять могу, принять — нет).

Имя-фамилию намеренно не упоминаю, ссылку на исходный пост не даю. Во-первых, не хочу никого шеймить; кажется, человек продвигает свой подход и правда не [только] корысти ради, а чтобы облагодетельствовать окружающих и побудить других перестать совать JTBD туда, где тот не нужен. Во-вторых, нет ничего нового в попытке экстраполировать на один домен модель/конструкцию из домена соседнего и через неё объяснить всё, что кажется плохо объяснимым с помощью принятых методов. Тем и примечательна эта попытка. Своей типичностью. Тем же она и опасна. Поэтому, по-моему, будет полезно разобраться, в чём её проблематичность.

Для начала — что такое IFS. Коротко — сама по себе штука годная. Internal Family Systems, или «терапия внутренних семейных систем», была разработана в 1980-х психотерапевтом Ричардом Шварцем. Метод основан на представлении о том, что психика формируется набором субличностей — «частей», которые координируются центральным, интегрирующим «я» (Self), у кого более, у кого менее успешно. Выделяется три основных класса таких частей: managers («менеджеры», контролирующие), firefighters («пожарники», импульсивные) и exiles («изгнанники», травмированные). Между частями возникают отношения трёх типов: защита, поляризация, альянс. Ну, например, переедание — это способ, которым «пожарный» тушит огонь, т. е. мучительные состояния, вызванные детской травмой (её носитель, претворяющий её в день сегодняшний — «изгнанник»). И вот как раз таки ранее упомянутое «я», оно же «истинное „я“» (Self), в IFS мыслится как движущая сила психологического исцеления. Задача терапевта — помочь клиенту наладить диалог между частями, реструктурировать их взаимодействие и лучше научиться работать с ними через это самое ядро личности.

Истоки метода прозрачны: структурная и стратегическая семейная терапия и транзакционный анализ, как база — в целом гуманистическая психология.

В чём проблема с тем, чтобы опираться в качественных исследованиях на IFS? Например, планировать и анализировать интервью через эту оптику.

☝🏻IFS — проверенный, действенный метод для работы с травмой. А не с чем-то ещё. В основе IFS лежит функционально-прикладная концептуализация. Ричард Шварц и его последователи не утверждают, будто субличности объективно существуют. Это схема. Модель. Причём используется она для очень конкретного дела — проработки травмы. Такой травмы, которая мешает жить и требует терапии. Эту банальность странно артикулировать настолько явно, но придётся: человеческое поведение и мотивация детерминированы не только травмами. Уместно ли распространять то, как мы работаем с травмой, на обыденные практики? Пусть даже нас устраивает доказательная база IFS, а здесь тоже имеются вопросы. Одно рандомизированное контролируемое испытание на пациентах с ревматоидным артритом показало снижение депрессии и болевых симптомов, были исследования/эксперименты по работе с IFS в приложении к кПТСР, но на малых выборках, без слепого контроля. Тем не менее с практической применимостью IFS, насколько могу судить, всё недурно.

А так… Перенос терапевтического инструмента, созданного для работы с психологической дисфункцией, в область — условно — конвенциональных практик и поведения не то чтобы ошибочен по определению. Однако требует аргументации. Её нет.

Почему не нужно тащить модели из психотерапии в качественные исследования. Часть II

Бухгалтер регулярно выбирает консервативные цифровые продукты не потому, что его «manager-часть боится и оберегает психику от напоминающих о травме exiles — изгнанников», а потому, что… — и здесь есть разные способы объяснить его поведение. Например:

— Его профессиональная идентичность, ответственность перед работодателем, нормы профессионального сообщества, интроецированные семейные установки, ценности, байасы и опыт влекут за собой установки и поведенческие схемы, часто результирующие в осторожность при принятии финансовых решений. И эта конфигурация будет сложнее импликации «Я избегаю необанков, потому что я такой-то». В определённых случаях он может выбрать нечто более инновационное.
— У него избегающая психологическая акцентуация с элементами шизоидной. А по Big5 — высокий нейротизм, низкая открытость опыту, высокая добросовестность. Или, по Хиггинсу, фокус на предотвращении потерь (prevention focus) преобладает над фокусом достижения целей (promotion focus).

Смотря с какого ракурса мы смотрим. И опять же, помним, что это наши интерпретации. И что они ограниченны.

☝🏻Концепция субличностей также небесспорна сама по себе. Существуют другие объяснительные модели для интерпретации того, как устроен внутренний конфликт у людей и как у них переключаются разные модальности действий/восприятия. Есть социологические, вроде теории фреймов Ирвинга Гофмана, есть когнитивистские, включая различные теории сознания. Есть другие психологические, помимо IFS (и почему же из всех психологических моделей мы выбираем именно IFS, а?).

☝🏻 Да, кстати о современных теориях сознания. В массе своей они идут вразрез с IFS и апеллируют к фундаментальному единству сознательного опыта. В частности, теория глобального рабочего пространства и теория интегрированной информации постулируют, что сознание возникает через максимальную интеграцию информации в единую систему, а не через взаимодействия множественных автономных или как-бы-автономных агентов. А современные модели когнитивного контроля прекрасно объясняют внутренние конфликты через конкуренцию между автоматическими реакциями и целенаправленным контролем, без необходимости вводить такую сущность, как субличности внутри личности.

Но, повторюсь, это не проблема IFS. Потому что IFS не претендует на то, чтобы служить универсальной объяснительной моделью того, как устроены внутренний мир человека, его сознание и его поведение.

☝🏻 IFS вообще-то не предназначена в том числе и для типологизации человеческого поведения (и соответственно, сегментации). Она предназначена для индивидуальной работы с пациентом-травматиком. Существует, конечно, психометрическая шкала — IFS Self Scale, призванная измерять именно что степень доступа психики к состоянию Self («центрального „я“»), с восемью индикаторами — 8C: calm («спокойствие»), clarity («ясность»), curiosity («любопытство»), compassion («сострадание»), confidence («уверенность»), courage («смелость»), creativity («креативность») и connectedness («связанность»). Но, во-первых, связь между доступностью Self и реальным поведением и мотивацией человека призрачна, не очень понятно, как её оценивать, а во-вторых, операционализация сих восьми качеств через опросник также фундирована слабо. Притом что сама модель 8C, если мы оставляем её в сфере психотерапии, мне импонирует.

Будет ли человек с выраженными confidence и clarity менее восприимчив к манипулятивным call-to-actions в маркетинге и интерфейсных текстах? А если у него также высокий compassion и низкий calm? Фиг знает.

Почему не нужно тащить модели из психотерапии в качественные исследования. Часть III

☝🏻Всё сказанное не означает, что психологическая травма не оказывает значимого влияния на поведение людей. Оказывает. Способна оказывать. И на экономическое поведение, надо полагать, тоже. Например, в исследованиях благотворительности и заботы я выходил на травму как один из предикторов поведенческих стратегий регулярно. Но к ней структура мотивации не сводима полностью нигде. Снова тот же вопрос: зачем тогда мы задействует в исследовании модель, предназначенную для работы с травмой?

☝🏻 Значит ли это, что с помощью IFS нельзя провести полезное для бизнеса качественное исследование? Например, сегментировать клиентов банка? Не значит. Нет, скорее всего, действительно выйдет ерунда. Но способный исследователь, возможно, сумеет извлечь из поля ценные для бизнеса инсайты, задним числом «объяснив» их затем через конфликт подходящих «субличностей». То бишь будут осмысленные выводы при произвольной модели без объяснительной и предсказательной силы.

Но метод это нефальсифицируемый и методологически несостоятельный в приложении к социологическим исследованиям/обследованиям. Вместо того чтобы выявлять реальные социальные или социально-психологические механизмы и паттерны поведения, мы, вероятно, получим красивые, с претензией на глубину, нарративы, которые невозможно будет операционализировать и конвертировать в конкретные сущности продуктового бэклога или маркетинговые стратегии.

— Как таргетировать рекламу на «людей с доминирующей firefighter-частью»?
— Какой интерфейс банковского приложения нужен для обладателя «высокоинтегрированного „я“»? А слабо интегрированного?
— Чем продукт должен притягивать пользователей с определёнными травмами и, соответственно, определёнными отношениями между субличностями и как снимать их опасения?

IFS не даст ответов на эти вопросы, потому что его конструкты, во-первых, условны и описывают лишь малую часть социальной и психологической реальности людей, во-вторых, повторюсь, разработаны в расчёте на решение понятных узких задач — для терапевтических интервенций с целью проработки травмы.

☝🏻Желание рьяно внедрять IFS и другие методы и модели извне часто зиждется на ложных посылках — мол, существующие методы, модели и фреймворки, вроде JTBD, слишком поверхностны или недостаточны для того, чтобы понять, почему люди действуют так-то и так-то и как они будут действовать в будущем. Увы, обычно это желание идёт от незнания того, какой теоретический аппарат и практический инструментарий доступен и годами используется в исследованиях. Чёрт, это, наверное, прозвучало надменно, но здесь нет позы: ну правда, в мире с Google и ChatGPT совершенно не проблема узнать, как в 2025 году проводят качественные исследования, с опорой на аппарат каких дисциплин.

Есть другие, гораздо более глубоко научно фундированные и практически испытанные методы, модели и инструменты для решения тех же задач. И не очень ясно, зачем брать в качестве базового фреймворка модель из психотерапии, если можно понять, что лучше подходит для конкретного проекта. Возможно, здесь нам будет продуктивнее использовать ситуационный анализ по Адель Кларк [в макабрическом] сочетании с теорией фреймов. Здесь — когнитивное интервью, а там — нарративное/биографическое. Здесь — grounded theory, а там — да-да, многажды охаянный JTBD. Возможно, здесь нам понадобится скорее аппарат психологии личности или социальной психологии, а тут — социологии. Если мы действуем в русле HCI и хотим разобраться в том, почему у пользователей возникают и развиваются те или иные эмоции, то можем обратиться к модели индукции эмоций [Lee, Choi, Marakas, Singh, 2019]… В общем, понятно.

Уф, that's all, folks!

Давайте-ка о запретном. Ну, не запретном — неловком. Что вы делаете, когда поле перевалило за половину и вас утомляет задавать [более или менее] одни и те же вопросы дальше, снова и снова?

Кажется, даже поднять эту тему — значит расписаться в своём непрофессионализме. Зачем же ты, братец, в исследователи подался, раз тебя обыденные составляющие твоей практики тяготят? Я сам готов ответить, как обычно отвечают в таких случаях. И главное, не слукавлю.

…Что регулярная воспроизводимость строгой формы вопросов к концу поля — косвенный индикатор усталости исследователя и/или ригидности инструментария, и здесь может быть необходимо поменять местами причину и следствие. Это одинаковые вопросы — от усталости, а не усталость — от повторяющихся вопросов.

…Что важно различать, откуда проистекает усталость. Если ты устал добывать информацию (по одной из двух опорных метафор Квале — «добыча» vs. «путешествие»), то стоит задуматься, как переключиться в регистр понимающей, герменевтической социологии. Как заново почувствовать «антропологическую странность», о которой писал Гарфинкель. Если же ты устал понимать, то, возможно, поле исчерпано, порог теоретического насыщения достигнут.

…Что никакие вопросы не бывают одинаковыми. И при условии, что ты не прыгаешь с вопроса на вопрос механистически, а конструируемая тобой и информантом социальная реальность сама выводит на вопрос, пусть даже ты задаёшь его в той форме, в какой он прописан в гайде, — это будет ни разу не тот же вопрос, который ты задавал предыдущим собеседникам. «Это другое», потому что перед тобой Другой.

…Что при благоприятном течении поля (мне по душе эта нечаянная аграрно-катастрофическая образность — течение поля!) через пять-шесть интервью весь гайд у тебя уже в голове, и если вопросы прямо-таки с точностью повторяются от информанта к информанту, впору порефлексировать, чего ради ты цепляешься за стандартную форму, отчего задаёшь вопросы в сигнатурном ключе; возможно, от застревания в метапозиции — и «надо просто попуститься».

Всё так, и я готов рассуждать в том же русле дальше. Обычно я от поля не устаю. Но бывает, что, несмотря на интерес, сама необходимость вербализовывать то, о чём ты уже спрашивал энное число людей, слегка утомляет.

Как быть? Ну, для начала признать это.

Прямо сейчас я перечитываю «Анализ фреймов» Ирвинга Гоффмана [то самое издание, с предисловием Батыгина, плюс подглядываю в оригинальное англоязычное] — и у него нашёл по крайней мере часть ответа на свой вопрос.

По Гоффману, социальное взаимодействие есть performance, и логично предположить, что у каждого перформанса своя ресурсоёмкость. Интервью не исключение. Да и с чего бы ему быть исключением: это интенсивнейшая форма интеракции, где интервьюер вынужден поддерживать сразу несколько «фронтов» и делать кучу всего: выказывать заинтересованность, управлять впечатлением, контролировать ход беседы, причём переключаясь с контура на контур, то дистанцируясь от содержания разговора, то ввергаясь в него, предпринимая недюжинные эпистемологические усилия. Гоффман, кстати, фактически описал эмоциональный труд — с face-work и всем причитающимся — задолго до того, как термин ввела Арли Хохшильд.

Когда мы рассуждаем об усталости от вопрошания, то затрагиваем impression management. Ведь каждый раз, спрашивая, нужно (вернее, конвенции шепчут, что нужно) создавать у респондента впечатление, что ты сформулировал вопрос впервые, что ты не получал до сих пор доброго десятка других ответов и не ждёшь, что услышишь давно тебе известное. Усталость в такой перспективе не то что нормальна — закономерна. И не аномальна.

Что я знаю точно: раздражение, усталость от воспроизведения вопросов сквозь поле бывают потрясающе продуктивными. Это повод перекалибровать себя, гайд, поле. Удаётся не всегда, но что ж с того; в следующем посте давайте расскажу, как делаю это я.

А как у вас? Возникает такая усталость? Делаете ли что-то с ней, с собой?

Когда устал спрашивать одно и то же в интервью: что делать. Часть I

Неистово благодарю всех, кто комментировал предыдущий пост в ТГ и на других площадках и делился опытом в личке. Воодушевляет, что многие приёмы и тактики у нас совпадают. Изначально я задумался о том, как быть, если тебя утомляет задавать из раза в раз конкретный вопрос; у меня такое случается чаще, и чтобы поле вообще начало меня тяготить, должно произойти нечто из ряда вон. Но в обсуждении мы часто начинали говорить об усталости от поля в целом.

Итак, что могу делать я сам, когда устаю спрашивать одно и то же в серии интервью.

❖ Держать в уме, что усталость и скука не обязательно являются, но могут быть индикаторами проблем и, шире, важного, связанного с инструментарием и/или с самим полем. Например, того, что достигнут порог теоретического насыщения и пора остановиться. Или выборка составлена с нарушением квот — скажем, стремится к гомогенности больше, чем нужно. Или с самими квотами промашка. Или гайд упускает что-то важное.

❖ Приступить к аналитике, не дожидаясь завершения поля. Если мы работаем по grounded theory, это вроде как предполагается по умолчанию (и коль скоро мы занимаемся кодированием транскриптов, сама эта процедура предусматривает нехилую аналитическую компоненту), хотя в действительности далеко не всегда именно так происходит. Например, в связи с тем, что батарея интервью проводится в крайне сжатые сроки. Кажется, от общей утомлённости полем лично меня как раз спасает прежде всего первичная, предварительная аналитика. Идеальная ситуация — если к моменту, когда на горизонте брезжит усталость, уже есть представление о том, какие ранее установленные диспозиции, связи, теоретические конструкции может сдвинуть — хотя бы теоретически — каждое новое интервью. Тогда пробуждается задор: а что способна изменить следующая беседа — гипотетически? а насколько мы уверены в том, что уже нашли и предварительно интерпретировали, пусть даже сюжеты начали повторяться? а что, если?..

❖ Синхронизироваться с коллегами. Очень здорово, если полем вы занимаетесь не в одиночку. Не только потому, что вы страхуете друг друга, меньше устаёте от потока интервью, триангулируетесь «друг об друга» и т. д. Это ещё и возможность поделиться болью и сомнениями, но главное — помогать друг другу фиксить кривое и повреждённое, «размыливать взгляд» и не давать друг другу погрязнуть в рутине. Несколько раз случалось так, что ко второму аналитическому синку мне казалось, что «уже всё ясно», всё повторяется, а вот моему коллеге вообще ничего ясно не было. И наоборот тоже бывало.

❖ Заняться автоэтнографией. Фиксировать свой опыт и практики и изучать себя в поле, а не только само поле. Скорее эту рекомендацию стоило бы дать первой. Но до автоэтнографии нужно дозреть (или взвешенно отринуть её, если она вам чужда); прибегать к ней без понимания того, что она способна дать, без запала и при нехватке внутреннего ресурса, неосмотрительно.

❖ Практиковать контролируемую невротизацию и перфекционизм. Не каждому посоветую, и не для всякого оно будет терапевтично и полезно. Я бы назвал это возвращением интереса к интервью через разжигание методологического рвения окольными путями. Через размышления такого разряда: «Да, я задаю этот вопрос в дцатый раз, но уверен ли я, что сформулировал его (I) наилучшим образом, (II) наилучшим образом для этого человека? Как исходя из того, что я знаю о личности по скринеру, можно было бы наилучшим образом и органично инкорпорировать его в беседу? И потом, это же дико интересно, в какой момент беседы вопрос обретёт актуальность… Вопрос ведь будет тот же самый, да не тот». Если использовать такое методологическое заострение и гиперфиксацию точечно, иной раз они очень выручают.

Когда устал спрашивать одно и то же в интервью: что делать. Часть II

❖ Поэкспериментировать с ролевыми моделями и идентичностями. «Не стану себе врать, я до одури устал от этого вопроса, хотя ответ на него мне по-прежнему интересен... Но what would Jesus do как бы повели себя в моём положении Свен Бринкманн, Дмитрий Рогозин, Константин Ефимов, кто-нибудь из отчаянных пионеров чикагской школы?.. Как бы методологически и психологически растормошили себя они?» Не обязательно имперсонировать в интервью какую-то конкретную фигуру, хотя, если это будет органично, почему бы и нет.

❖ «Возжелать странного». Если по каким-то причинам вопросы в этом конкретном интервью ну очень уж повторяют рисунок предыдущих бесед (не суть важно, из-за близости порога насыщения, моего душевного состояния и т. д.), это повод поднять ставки и, возможно, сломать гайд/план, уйти в то, о чём говорить не планировалось. И так, как не планировалось. Ухватить: а что меня сейчас по-настоящему интересует в том, что этот человек говорит, пусть даже оно напрямую не относится к прагматике исследования? Часто это неочевидными путями выводит на крутейшие повороты и сюжеты, до которых иначе было бы и не дотянуться.

❖ Попробовать breaching experiments, по Гарфинкелю, на себе. Нарушить собственные ожидания — задать вопрос с «неправильной» интонацией, в «неподходящий» момент, «как-то не так». Это порой помогает вернуть здоровое исследовательское остранение и вместе с тем внимание к происходящему. Сюда же отнесу всякого рода умеренные методологические провокации. К примеру, а отчего бы не попробовать превратить усталость в исследовательский инструмент — прямо признаться информанту: «Знаете, я спрашивал похожие вещи многократно, и мне вдвойне интересно, как и что ответите вы, потому что мне часто отвечали [то-то], но учитывая то, что мы с вами уже обсудили, я даже не могу предположить, как дело обстоит у вас…» Есть тут риск зафреймировать респондента? Да. Зато это способ разрушить рутинизированность стандартного интервью и — не выношу патетические формулировки, но правда же — вернуть подлинность общения, спровоцировать собеседника на рефлексивный, нестандартный ответ.

❖ Попробовать сделать «мысленный reset». Эмулировать азартное состояние, которое было в начале поля, перед встречей с неведомым (мне, кстати, это легче лёгкого, поскольку у меня очень скверная память). И вспомнить о том, что, как бы хорошо ты ни изучил предмет и сколько бы интервью ни взял, каждый человек — это оно самое, неведомое. И никогда не знаешь, чего от него ждать. А если тайминг проекта помогает взять паузу от интервью хотя бы на день, «перезапуститься» становится ещё проще.

❖ Больше подозрения социологии подозрения! Когда ответы становятся предсказуемыми (или вам так кажется), бывает полезно включить режим «А что, если всё не так?», ища в стандартном ответе скрытую игру, перформанс, стратегию самопрезентации. Возможно, что ничего экстраординарного не обнаружится. Зато освежите восприятие: если прибегнуть к лингвистической аналогии, мы переводим резкость с темы и ремы на модальность и пресуппозиции — то, как и зачем наш визави говорит именно это и именно так.

(Понял, что у меня приёмов набирается и на третью часть, и на четвёртую, но, возможно, лучше следующие несколько заметок написать на другую тему, а то перекос выходит...)

Работа с «ясным языком» — лучшая школа для исследователя

У нас в разгаре проект, в ходе которого мы берём интервью на ясном языке (далее ЯЯ). По-английски — easy-to-read или plain language. Это упрощённая, вернее, упрощающая версия языка. Самый близкий аналог из повседневности — Simple English в Википедии, с поправкой на то, что он в общих чертах соответствует духу ЯЯ, но не так строг и консистентен, как, например, стандарт IFLA.

Само исследование тоже связано с ясным языком: мы изучаем, как люди с когнитивными особенностями и/или ограниченно владеющие русским читают русскоязычные тексты онлайн и извлекают из них смысл. Это самые разные группы — от людей с дислексией до иноязычных студентов. У части — ментальные нарушения. У них разные когнитивные и языковые навыки. Однако базовые версии гайдов, анкет-скринеров и других вербальных рисёрч-инструментов должны быть на ясном русском языке. Так, чтобы было понятно каждому. Ну, насколько это достижимо.

Так вот, это оказалась одна из самых сложных задач в моей практике. А также одна из самых полезных для моего профессионального развития. Я бы включал такие практикумы в любое обучение исследовательскому ремеслу. Вот почему.

❖ Ясный язык помогает снизить нагрузку на информанта. Он приучает тебя отслеживать, какие когнитивные операции ты «навешиваешь» на респондента вместе с вопросом. Сложный синтаксис, отрицания, громоздкие абстракции нагрузку увеличивают и, кстати, чаще подталкивают людей к ответам формальным, к ответам эмерджентным. Ясный язык уменьшает эти издержки, поэтому с его помощью есть шанс снизить число глитчей и артефактов инструмента в поле — и повысить вероятность того, что собеседник будет реагировать в большей степени на смысл вопроса.

❖ Проясняет и проверяет теоретические конструкты. Когда пробуешь переложить привычный, элементарнейший вроде бы конструкт на ЯЯ, с высокой степенью вероятности обнаруживаешь себя посреди методологического тумана. Если нужно подать вопрос так, чтобы его понял человек с уровнем языка А2, приходится чётко уяснить, к каким наблюдаемым, операционализируемым вещам мы хотим выйти в разговоре.

Из настоящего ученического, джуновского гайда:
Опишите, пожалуйста, ваши практики ведения личного бюджета →

ЯЯ:
Расскажите, что вы делаете с деньгами.
Вы записываете расходы или нет?
Где вы держите деньги?
Вы следите, сколько потратили?
Как вы следите, сколько потратили?

* Заметили, частично работа через ЯЯ пересекается с некоторыми базовыми принципами «исследовательской гигиены»? Но одно дело, когда воспринимаешь подобные советы как то, к чему хорошо бы стремиться, а другое — когда, если ты слишком уж завернул формулировку, собеседник тебя не поймёт в принципе. Мало того, быстрее устанет, а то и замкнётся.

❖ Смягчает асимметрию властных отношений. В интервью — ну, по крайней мере в практиках активного интервью — мы стремимся к партнёрству с информантом, но, как ни крути, привычный интервьюеру язык норовит возвести преграду между ним и собеседником. Ко всему прочему некоторые формулировки — даже не обязательно сложные, а например, характерные — маркируют исследователя как носителя власти. Как того, кто, по-английски выражаясь, in charge. ЯЯ с необходимостью, форсированно переводит коммуникацию из регистра допроса или «добычи информации» в регистр подлинной беседы. Конечно, если вы чуть-чуть наработали беглость в ЯЯ 🙃

❖ Приоткрывает доступ к категориям повседневного и индивидуальным онтологиям. Предыдущая моя формулировка, нда, не на ясном языке сделана. Ну, пусть. Суть в том, что люди постоянно — фоном — выполняют работу по упорядочиванию мира. Если заходишь на их территорию с чрезмерно экспертным и/или сложным языком, то волей-неволей навязываешь им свои категории и систему различений. Между тем ЯЯ, близкий к обыденной речи, оставляет больше пространства для того, чтобы увидеть, какими словами, категориями, различениями оперирует сам информант.

(И много чем ещё полезен ясный язык исследователю. Если интересно, спрашивайте! А если практиковали работу с ним сами, делитесь, пожалуйста.)

«Информант» и «респондент»: не закончить ли холивар?

(Заметка минут на семь чтения, но, надеюсь, полезная. Продолжение в комментарии в посту.)

У части российского исследовательского сообщества существует негласный тест на профессиональную принадлежность. Так сказать, на соответствие этосу социолога/исследователя. Назовите участника глубинного интервью «респондентом», и по едва заметному подёргиванию века собеседника с высокой степенью вероятности определите выпускника [плейсхолдер для обозначения одного из трёх замечательных, без шуток, вузов]. Различение «информанта» и «респондента» в зависимости от типа исследования действует как шибболет — неявный способ распознать своих. И оценить профессионализм незнакомца. Сразу оговорюсь: это камень ни в чей огород. Я сам, кстати, сему различению был привержен.

Распознавать своих — дело хорошее. Правда, исходный смысл размежевания «информант — респондент» поистёрся. Те, кто ревностно охраняет терминологические границы, не всегда способны/готовы растолковать, почему так, а не иначе: «респондент» — участник количественного исследования «информант» — качественного, баста. Спору нет, вторую половину XX века, с некоторыми оговорками, так и было. Только есть очень много «но», которые в своей совокупности это разделение, точнее, его необходимость и логичность ставят под вопрос.

Частенько под эту дифференциацию пытаются подвести базу в духе: мы произносим/пишем «информант», когда у нас идёт подлинный диалог с человеком, когда метод human-centered, а «респондент» — тот, кто лишь отвечает на заранее сформулированные вопросы. Давайте разберёмся, насколько это справедливо. Для начала — к генезу терминов.

«Информант» (от лат. informare ‘сообщать’, ‘наполнять’, ‘придавать форму’). В том значении, которое нас сейчас занимает (так-то слово в английском бытует с начала XVII века), термин вырос из той этнографии, о которой сегодня не принято вспоминать без оговорок. Викторианская эпоха, пробковые шлемы, белые мужчины, изучающие «туземцев» для нужд колониальных администраций. Это была этнография на службе империи, и именно в том контексте обретает очертания фигура информанта как местного жителя, предоставляющего сведения о своём народе и его социальных порядках визитёру из метрополии.

На костях колониального выросли те социальная антропология и этнография, которую мы знаем: Малиновский, Рэдклифф-Браун, Франц Боас, Эванс-Причард. Ко второй трети XX века термин «информант» прочно закрепился в дисциплинарном лексиконе социальных наук.

Параллельно термин укоренялся в лингвистике. Эдвард Сепир и Бенджамин Уорф, чьи имена навеки спаяны в названии гипотезы лингвистической относительности, были в равной мере лингвистами и этнографами. Американская традиция не знала того жёсткого дисциплинарного размежевания, которое произошло в Европе. Изучать язык значило изучать культуру, и наоборот. Информантом назывался тот, кто давал доступ как к языку, так и к культуре/социальному (забегая вперёд, скажу, что в лингвистической перспективе термин «информант» сохранил уместность в большей степени).

Из этнографических штудий, с длиннейшим шлейфом коннотаций, «информант» перекочевал в ту область, что у нас стоном зовётся мы сегодня называем качественными исследованиями. Так что ни в академических, ни в коммерческих qualitative-проектах термин «информант» не изначальная данность, а наследство, и наследство, знаете ли, проблематичное.

Чуть-чуть герменевтики и литературоведения в редкую минуту досуга. Но, в общем-то, тоже про исследования.

Годами меня точила мысль: а откуда именно, через какие источники Виктор Пелевин узнал о двух концептах японской культуры — «он» и «гири». В «Чапаеве и Пустоте» он через mise en abyme, текст в тексте, словно бы даёт намёк на это.

«Сердюк сочувственно вздохнул, покосился вправо и стал читать книгу, лежащую на коленях у соседа по лавке. Это была затрёпанная брошюра, обёрнутая в газету, на которой было написано шариковой ручкой: «Японский милитаризм». Видимо, брошюра была каким-то полусекретным советским пособием. Бумага была жёлтой от старости, шрифт странным; в тексте присутствовало множество набранных курсивом японских слов. «Социальный долг, — прочёл Сердюк, — сплетается у них с чувством естественного человеческого долга, рождая пронзительную эмоциональность драмы. Такой долг выражен для японцев в понятиях „он“ и „гири“, вовсе не ушедших ещё в прошлое. „Он“ — это „долг благодарности“ ребёнка к родителям, вассала к сюзерену, гражданина к государству. „Гири“ — „обязанность, обязательство“, требующие от каждого человека действовать в согласии с его положением и местом в обществе. Это также обязанность по отношению к себе самому: соблюдение чести и достоинства своей личности, своего имени. Должно быть готовым принести себя в жертву во имя „он“ и „гири“, своего рода социального, профессионального и человеческого кодекса поведения».

У меня было две основных версии. Либо его знакомство с категориями облигаторного в японской культуре произошло через тексты отечественных востоковедов, например Н. И. Конрада и А. Н. Мещерякова. Либо через оригинал знаменитой работы Рут Бенедикт The Chrysanthemum and the Sword: Patterns of Japanese Culture, каковой Виктор Олегович запросто мог заполучить, когда дневал и ночевал в редакции «Науки и религии», да и по другим каналам тоже; и вымышленное заглавие якобы советского полусекретного пособия «Японский милитаризм» заиграет новыми красками, если вспомнить, по чьему заказу и в каких целях Бенедикт проводила своё исследование, — забавная инверсия.

Но последующие поиски привели меня к книжке Всеволода Овчинникова «Ветка сакуры. Рассказ о том, что за люди японцы», которая, увидев свет в 1974 году, в дальнейшем многократно переиздавалась и совокупный тираж которой насчитывает по меньшей мере несколько сотен тысяч экземпляров. Как показали мои дальнейшие изыскания, для многих ровесников Пелевина она стала точкой входа в японскую культуру и сформировала фоновое представление о ней (и кстати же, про «ветку сакуры» в более позднем романе «Священная книга оборотня» будет скабрёзная шутка — возможно, пасхалочка). Вот что в ней написано о «гири», в числе прочего:

«Гири — это некая моральная необходимость, заставляющая человека делать что-то норой против собственного желания или вопреки собственной выгоде. <...> Гири можно было бы назвать совестью. Однако бывают обстоятельства, когда гири заставляет японца действовать вопреки великодушию и даже вопреки справедливости. Это „совесть“, которая, однако, может толкнуть на бессовестный поступок, это «честь», которая порой заставляет поступать бесчестно. Гири — это долг чести, основанный не на абстрактных понятиях добра и зла, а на строго предписанном регламенте человеческих взаимоотношений, требующем подобающих поступков в подобающих обстоятельствах».

А у вас есть версии? Бенедикт, не Бенедикт?

Может быть, старожилы знают, была ли книга Бенедикт, например, в библиотеке ИНИОН РАН (имелась ли она в Ленинке, не уверен)?