Привет, я Аня. Я работаю в издательстве, учусь в магистратуре, где изучаю современную русскоязычную литературу, а еще пишу свой первый роман о теле, насилии и пограничности в литературе и в жизни. Как исследовательницу и писательницу меня интересует женское автофикциональное и автодокументальное письмо: свой диплом я хочу посвятить женской литературе о ГУЛАГе.
В этом канале я буду делиться своими и чужими текстами о книгах, которые кажутся мне интересными и важными, заметками из прочитанного и о прочитанном, и, возможно, некоторыми фрагментами из того, что пишу сама.
В этом канале я буду делиться своими и чужими текстами о книгах, которые кажутся мне интересными и важными, заметками из прочитанного и о прочитанном, и, возможно, некоторыми фрагментами из того, что пишу сама.
❤10👏2
Моя первая рецензия вышла год назад. Маша Нестеренко, работавшая тогда в No Kidding Press, предложила написать текст на «Автобиографию красного» — работу канадской поэтессы Энн Карсон. Карсон — эллинистка, поэтому неудивительно, что сюжетом для ее текста послужил миф о Герионе — красном исполине с Эрифии, внуке Медузы Горгоны.
О Герионе писал древнегреческий поэт Стесихор, стиль которого Карсон называет «открыванием защелок бытия». Вообще для Карсон важен мотив письма о письме — Стесихору она посвящает целую главу во введении, написанную прозой. Основной же текст поэтический и существует на границах канонов всевозможных литератур: я вижу в нем признаки янг-эдалта, влияние постмодернизма, письмо о травме и телесность фем-письма, хотя главные персонажи — мужчины. Переплетая все эти контексты, Карсон удается переступить через этот самый канон и создать текст, отличающийся от всего того, что я перечислила выше — тонкий и точный, глубокий и болезненный. О том, на каких границах существует «Автобиография красного», — мой текст.
https://www.the-village.ru/weekend/knigi/ann-karson
(Не знаю, открывается ли он под пейволлом. Если нет, напишите, я кину гугл-док).
О Герионе писал древнегреческий поэт Стесихор, стиль которого Карсон называет «открыванием защелок бытия». Вообще для Карсон важен мотив письма о письме — Стесихору она посвящает целую главу во введении, написанную прозой. Основной же текст поэтический и существует на границах канонов всевозможных литератур: я вижу в нем признаки янг-эдалта, влияние постмодернизма, письмо о травме и телесность фем-письма, хотя главные персонажи — мужчины. Переплетая все эти контексты, Карсон удается переступить через этот самый канон и создать текст, отличающийся от всего того, что я перечислила выше — тонкий и точный, глубокий и болезненный. О том, на каких границах существует «Автобиография красного», — мой текст.
https://www.the-village.ru/weekend/knigi/ann-karson
(Не знаю, открывается ли он под пейволлом. Если нет, напишите, я кину гугл-док).
🥰4
Уже который месяц медленно двигаюсь по тексту Кати Петровской «Кажется Эстер». Книга была написана на немецком, сама Катя — еврейка из Украины, живущая в Германии. У Петровской какой-то необычайный язык (хотя моя одногруппница, читавшая текст в оригинале, говорит, что перевод неудачный). Описательность и повествование у Кати порою сливаются в одно многоголосое существо, напоминающее мне фугу, которая, разгоняясь, начинает говорить о чувствах. Вот она пишет о процессе над своим двоюродным дедушкой Иудой Штерном, который в 1932 году в Москве стрелял в немецкого посла, передает его слова на суде, описывает его дикий взгляд, а потом отводит целую главку под свое восприятие прошлого, которое не застала, но которое неизбежно и постоянно переносит на себя:
знаю, мне должно быть страшно, я даже смотреть туда не хочу, знаю, если вберешь в себя этот страх, то окаменеешь, как под взглядом горгоны медузы, этот страх — он медуза и есть, но у меня оберег имеется, мой щит, моя фамилия, та, что несет в себе камень, петр, петрус, это все благодаря дедушке, вот ради чего, оказывается, стоило поменять фамилию,уж я-то не окаменею, да и невиновна я, невинна, катерина чистая, непорочная, я-то могла взглянуть в глаза медузе
Это сильный текст — автоэтнография, исследование своей семьи: автогероиня Кати ездит по Польше и Украине, пытаясь собрать клочки истории о своих предках. Как-то ночью я не могла спать и решила продолжить ее читать. Мне попалась глава про Бабий Яр, где она рассказывает про расстрел своей прабабушки Анны и ее дочери Лели, отказавшихся уезжать из оккупированного Киева в 41-м. Я подчеркнула карандашом:
может, это даже заносчивость, гордыня — вера, что она, Анна Леви-Кржевина, в силах воспрепятствовать если не вторжению насилия, то хотя бы его эскалации, и не каким-то геройством, а непринятием, непризнанием насилия, неверием в возможность его или просто игнорированием его наличия
Хочу сохранить это на память. Сегодня думать о непринятии насилия кажется недостаточным, чтобы ему противостоять. Но я не могу сказать, что никогда не прибегала к этому способу работы с собственным опытом насилия. Это напоминает мне молчание, которое тоже может быть литературным приемом, потому что отсутствие, пробелы — это тоже часть истории, часть текста, за которую цепляешься, если смотришь внимательно.
знаю, мне должно быть страшно, я даже смотреть туда не хочу, знаю, если вберешь в себя этот страх, то окаменеешь, как под взглядом горгоны медузы, этот страх — он медуза и есть, но у меня оберег имеется, мой щит, моя фамилия, та, что несет в себе камень, петр, петрус, это все благодаря дедушке, вот ради чего, оказывается, стоило поменять фамилию,уж я-то не окаменею, да и невиновна я, невинна, катерина чистая, непорочная, я-то могла взглянуть в глаза медузе
Это сильный текст — автоэтнография, исследование своей семьи: автогероиня Кати ездит по Польше и Украине, пытаясь собрать клочки истории о своих предках. Как-то ночью я не могла спать и решила продолжить ее читать. Мне попалась глава про Бабий Яр, где она рассказывает про расстрел своей прабабушки Анны и ее дочери Лели, отказавшихся уезжать из оккупированного Киева в 41-м. Я подчеркнула карандашом:
может, это даже заносчивость, гордыня — вера, что она, Анна Леви-Кржевина, в силах воспрепятствовать если не вторжению насилия, то хотя бы его эскалации, и не каким-то геройством, а непринятием, непризнанием насилия, неверием в возможность его или просто игнорированием его наличия
Хочу сохранить это на память. Сегодня думать о непринятии насилия кажется недостаточным, чтобы ему противостоять. Но я не могу сказать, что никогда не прибегала к этому способу работы с собственным опытом насилия. Это напоминает мне молчание, которое тоже может быть литературным приемом, потому что отсутствие, пробелы — это тоже часть истории, часть текста, за которую цепляешься, если смотришь внимательно.
🕊2
Выше упоминала Медузу Горгону и решила поделиться фрагментом своего романа, в котором размышляю о ней:
Лежа в кровати и пытаясь внутри себя укрыться от мира, я думала о Медузе Горгоне и о ее жизни после того, как Афина превратила ее в монстра. Медуза жила с другими горгонами, своими сестрами, на острове Сицилия. Там, окруженная водами Средиземного моря, она, обезображенная, носила в себе детей Посейдона - детей, которые были зачаты насилием и рождены насилием. Когда Персей убил Горгону, отрезав ей голову, из тела с кровью вышли дети - Хрисаор и Пегас. Несколько капель крови упали на песок, породив ядовитых змей.
Персей отдал голову Горгоны Афине, и та приколола ее к своему плащу. Где-то я прочла, что Афина, на самом деле, не совсем женщина, а мужское божество. Афина вышла из мира мужчин, родившись из головы Зевса без участия женщины. Афина существовала в пространстве мужчин, и когда те попросили наказать изнасилованную Медузу, она выполнила их приказ. И все же, мне кажется, что в Афине было тепло, которое она прятала от других, будучи не женщиной, родившись от мужчины, и с детства выученная играть по их правилам. Я думаю, что наградив Медузу змеями, Афина надеялась, что они спасут ее от последующего насилия.
И все же подарок Афины - это подарок не любви и не заботы, и он не помог Медузе. Я часто думаю о том, как бы сложилась жизнь Медузы, если бы она была свободной, если бы она не столкнулась с насилием и не была бы вынуждена пользоваться им как защитой. Думая об этом, я вспоминаю о крови Медузы, упавшей в траву. Растения, которых коснулись капли крови Горгоны, стали камнями, и морские нимфы забрали их в воду, где они обратились в мягкие податливые кораллы - совсем как маки, выросшие из крови распятого Христа.
Лежа в кровати и пытаясь внутри себя укрыться от мира, я думала о Медузе Горгоне и о ее жизни после того, как Афина превратила ее в монстра. Медуза жила с другими горгонами, своими сестрами, на острове Сицилия. Там, окруженная водами Средиземного моря, она, обезображенная, носила в себе детей Посейдона - детей, которые были зачаты насилием и рождены насилием. Когда Персей убил Горгону, отрезав ей голову, из тела с кровью вышли дети - Хрисаор и Пегас. Несколько капель крови упали на песок, породив ядовитых змей.
Персей отдал голову Горгоны Афине, и та приколола ее к своему плащу. Где-то я прочла, что Афина, на самом деле, не совсем женщина, а мужское божество. Афина вышла из мира мужчин, родившись из головы Зевса без участия женщины. Афина существовала в пространстве мужчин, и когда те попросили наказать изнасилованную Медузу, она выполнила их приказ. И все же, мне кажется, что в Афине было тепло, которое она прятала от других, будучи не женщиной, родившись от мужчины, и с детства выученная играть по их правилам. Я думаю, что наградив Медузу змеями, Афина надеялась, что они спасут ее от последующего насилия.
И все же подарок Афины - это подарок не любви и не заботы, и он не помог Медузе. Я часто думаю о том, как бы сложилась жизнь Медузы, если бы она была свободной, если бы она не столкнулась с насилием и не была бы вынуждена пользоваться им как защитой. Думая об этом, я вспоминаю о крови Медузы, упавшей в траву. Растения, которых коснулись капли крови Горгоны, стали камнями, и морские нимфы забрали их в воду, где они обратились в мягкие податливые кораллы - совсем как маки, выросшие из крови распятого Христа.
💔6🔥3
Искала материалы к диплому и наткнулась на статью Марианны Муравьевой о гендерном насилии в ГУЛАГе. Муравьева собрала большой список мемуаристок, которые пишут о телесности в лагере: менструации, аменореи, беременности, родах и изнасилованиях.
Еще до этой статьи у меня был список писательниц, с которыми я хотела работать в дипломе — Лидия Гинзбург, Ольга Адамова-Слиозберг, Тамара Петкевич и другие. Я знала, что про телесность и роды пишет Хава Волович в «Мамочном лагере», но в самых известных текстах эту тему обычно избегают. Меня волнует насилие над женщинами в лагере, но об этом писали вскользь и, как правило, не жертвы, а свидетельницы. Вот так Адамова-Слиозберг описывает изансилование сокамерницы:
«А на третий день вечером она вошла в барак измученная, с землистым лицом, с блуждающим взглядом, повалилась на койку и завыла от боли, горя, обиды. …Она ехала на свидание с Костей. Издали увидела, что в избушке топится печь. Значит, он ждет. Радостно открыла дверь и попала в лапы к шести бандитам, поджидавшим ее».
Всего пять предложений об опыте, с которым сталкивались постоянно.
Муравьева приводит множество воспоминаний, я процитирую несколько:
«Продолжались женские функции, а помыться было совершенно негде. Мы жаловались врачу, что у нас просто раны образовываются. От этого многие и умирали — от грязи умирают очень быстро», Роза Ветухновская
«Я уже еле ходила. У меня кроме того была менструация, я была просто залита кровью, мне не давали переодеться. Держали меня на этом конвейере, я очень рада, что испортила им, наконец, этот ковер, потому, что очень сильное было кровотечение», Аида Басевич
«Во время допросов применяли недозволенные приемы, били, требовали, чтобы я в чем-то призналась. Я плохо понимала язык и что они от меня хотят, и когда им не удавалось заполучить мое признание о помыслах бежать в Румынию, то даже насиловали меня», Мария Бурак
«Никакая фантазия человека, наделенного даже самым изощренным воображением, не даст представления о том омерзительнейшем и безобразном действе жестокого, садистского массового изнасилования, которое там происходило. Насиловали всех: молодых и старых, матерей и дочерей, политических и блатных», Елена Глинка
При освобождении из лагеря все заключенные подписывали документ о неразглашении, за нарушение которого сажали. Добавим к этому невозможность напечатать лагерный текст в СССР и получаем: женские тексты о ГУЛАГе в России публикуют только с конца 80-х.
Мне сложно исследовать телесность, а особенно изнасилования в ГУЛАГе. Понятно, что этой темы избегают, но еще письмо о травме часто ретравматизирует пишущ_ую, заставляя снова нырять в события, о которых не хочется вспоминать. А те тексты, в которых это все же описано, — отрывочны, их приходится собирать по крупицам: многие опубликованы в сборниках воспоминаний, которых нет в открытом доступе. Здесь стоит сказать огромное спасибо «Мемориалу», который тщательно собирает данные о жертвах репрессий — в их каталоге есть карточки всех женщин, которых я упоминала.
А еще сложно психологически. Меня возмущает факт насилия, триггерит его упоминание, я снова и снова ранюсь, когда читаю эти тексты. Но мне важно продолжать их исследовать и писать о них. Я не хочу, чтобы о женщинах в ГУЛАГе знали только из откровенно кринжовой главы «Женщина в лагере» Солженицына — она начинается с описания «шелеста платьев» и «щиколоток в туфельках».
Еще до этой статьи у меня был список писательниц, с которыми я хотела работать в дипломе — Лидия Гинзбург, Ольга Адамова-Слиозберг, Тамара Петкевич и другие. Я знала, что про телесность и роды пишет Хава Волович в «Мамочном лагере», но в самых известных текстах эту тему обычно избегают. Меня волнует насилие над женщинами в лагере, но об этом писали вскользь и, как правило, не жертвы, а свидетельницы. Вот так Адамова-Слиозберг описывает изансилование сокамерницы:
«А на третий день вечером она вошла в барак измученная, с землистым лицом, с блуждающим взглядом, повалилась на койку и завыла от боли, горя, обиды. …Она ехала на свидание с Костей. Издали увидела, что в избушке топится печь. Значит, он ждет. Радостно открыла дверь и попала в лапы к шести бандитам, поджидавшим ее».
Всего пять предложений об опыте, с которым сталкивались постоянно.
Муравьева приводит множество воспоминаний, я процитирую несколько:
«Продолжались женские функции, а помыться было совершенно негде. Мы жаловались врачу, что у нас просто раны образовываются. От этого многие и умирали — от грязи умирают очень быстро», Роза Ветухновская
«Я уже еле ходила. У меня кроме того была менструация, я была просто залита кровью, мне не давали переодеться. Держали меня на этом конвейере, я очень рада, что испортила им, наконец, этот ковер, потому, что очень сильное было кровотечение», Аида Басевич
«Во время допросов применяли недозволенные приемы, били, требовали, чтобы я в чем-то призналась. Я плохо понимала язык и что они от меня хотят, и когда им не удавалось заполучить мое признание о помыслах бежать в Румынию, то даже насиловали меня», Мария Бурак
«Никакая фантазия человека, наделенного даже самым изощренным воображением, не даст представления о том омерзительнейшем и безобразном действе жестокого, садистского массового изнасилования, которое там происходило. Насиловали всех: молодых и старых, матерей и дочерей, политических и блатных», Елена Глинка
При освобождении из лагеря все заключенные подписывали документ о неразглашении, за нарушение которого сажали. Добавим к этому невозможность напечатать лагерный текст в СССР и получаем: женские тексты о ГУЛАГе в России публикуют только с конца 80-х.
Мне сложно исследовать телесность, а особенно изнасилования в ГУЛАГе. Понятно, что этой темы избегают, но еще письмо о травме часто ретравматизирует пишущ_ую, заставляя снова нырять в события, о которых не хочется вспоминать. А те тексты, в которых это все же описано, — отрывочны, их приходится собирать по крупицам: многие опубликованы в сборниках воспоминаний, которых нет в открытом доступе. Здесь стоит сказать огромное спасибо «Мемориалу», который тщательно собирает данные о жертвах репрессий — в их каталоге есть карточки всех женщин, которых я упоминала.
А еще сложно психологически. Меня возмущает факт насилия, триггерит его упоминание, я снова и снова ранюсь, когда читаю эти тексты. Но мне важно продолжать их исследовать и писать о них. Я не хочу, чтобы о женщинах в ГУЛАГе знали только из откровенно кринжовой главы «Женщина в лагере» Солженицына — она начинается с описания «шелеста платьев» и «щиколоток в туфельках».
😢10💔6❤🔥3
Решила отдельно выписать известных мне авторок мемуаров о ГУЛАГе с ссылками на тексты, чтобы сохранить список. Пока собирала, заметила, что очень у многих в названиях есть слово «жизнь».
Хава Волович «Мамочный лагерь»
Евфросиния Керсновская «Сколько стоит человек»
Евгения Гинзбург «Крутой маршрут»
Ирина Ратушинская «Серый — цвет надежды»
Ольга Адамова-Слиозберг «Путь»
Тамара Петкевич «Жизнь сапожок непарный»
Мария Бурак «Воспоминания»
Елена Глинка «Трюм, или Большой колымский трамвай»
Евгения Польская «Это мы, Господи, пред Тобою…»
Елена Маркова «Жили-были в ХХ веке»
И те, чьи тексты не смогла найти в сети:
Ариадна Эфрон «Рассказанная жизнь»
Анна Скрипникова «Соловки»
Ксения Медведская «Всюду жизнь»
Валентина Иевлева-Павленко «Непричесанная жизнь»
Майя Улановская «Внутренний план жизни»
Роза Ветухновская «Этап во время войны»
Аида Басевич «How I Became an Anarchist»
Андре Сенторенс «Семнадцать лет в советских лагерях»
Хава Волович «Мамочный лагерь»
Евфросиния Керсновская «Сколько стоит человек»
Евгения Гинзбург «Крутой маршрут»
Ирина Ратушинская «Серый — цвет надежды»
Ольга Адамова-Слиозберг «Путь»
Тамара Петкевич «Жизнь сапожок непарный»
Мария Бурак «Воспоминания»
Елена Глинка «Трюм, или Большой колымский трамвай»
Евгения Польская «Это мы, Господи, пред Тобою…»
Елена Маркова «Жили-были в ХХ веке»
И те, чьи тексты не смогла найти в сети:
Ариадна Эфрон «Рассказанная жизнь»
Анна Скрипникова «Соловки»
Ксения Медведская «Всюду жизнь»
Валентина Иевлева-Павленко «Непричесанная жизнь»
Майя Улановская «Внутренний план жизни»
Роза Ветухновская «Этап во время войны»
Аида Басевич «How I Became an Anarchist»
Андре Сенторенс «Семнадцать лет в советских лагерях»
Бессмертный барак
Хава Волович. «Мамочный» лагерь
Деткомбинат — это тоже зона. С вахтой, с воротами, с бараками и колючей проволокой.
❤14🔥2
Накануне принятия закона о так называемой «ЛГБТ-пропаганде» оставлю тут, пока еще можно, текст о лесбиянках в англоязычной литературе. Писала его в прошлом году для Школы литературных практик, но сайт закрыли, поэтому прикладываю ссылку на гугл-док.
Люблю этот текст, потому что получилось интересно — там и тиктоки есть, и про лесбийские мотивы в религиозной литературе (вульва Иисуса — моя любимая главка), и о том, как женщины выдавали себя за мужчин, чтобы их напечатали.
https://docs.google.com/document/d/1YIKPex3s3XI8P5ZIPOmrw_P8u8WF5zJtsH7aFNWb4o8/edit
Люблю этот текст, потому что получилось интересно — там и тиктоки есть, и про лесбийские мотивы в религиозной литературе (вульва Иисуса — моя любимая главка), и о том, как женщины выдавали себя за мужчин, чтобы их напечатали.
https://docs.google.com/document/d/1YIKPex3s3XI8P5ZIPOmrw_P8u8WF5zJtsH7aFNWb4o8/edit
Google Docs
Только дружба: кто и зачем делает вид, что в литературе никогда не было лесбиянок
Только дружба: кто и зачем делает вид, что в литературе никогда не было лесбиянок Краткая история англоязычной лесбо-литературы В сообществе «Сапфо и ее подруга» на Reddit пользователи размещают материалы о том, как ЛГБТ+ персоны исчезают из истории.…
❤6🔥2
Писала этот текст около двух месяцев. Страшно думать, что это, возможно, моя последняя журналисткая работа, посвященная репрезентации ЛГБТ-людей.
Forwarded from The Village
Эксклюзив. Полная история создательниц «Лета в пионерском галстуке. Кто они такие?
«Так кохают хлопцы один другого, ну пусть кохают. Что такого? Вообще прекрасная книжка», — комментирует бабушка одной из авторок главную книжку года. «Лето…» зачитывают до дыр сотни тысяч людей, разносят литераторы, запрещает государство, а гомофобы заваливают авторок угрозами.
За янг-эдалт хитом стоят две женщины, Катерина Сильванова и Елена Малисова. Мы рассказываем полную историю писательниц — о пережитом абьюзе, смерти родственников из-за бомбёжек в Украине и камингауте одной из них
http://we.the-village.ru/jxZ9b
«Так кохают хлопцы один другого, ну пусть кохают. Что такого? Вообще прекрасная книжка», — комментирует бабушка одной из авторок главную книжку года. «Лето…» зачитывают до дыр сотни тысяч людей, разносят литераторы, запрещает государство, а гомофобы заваливают авторок угрозами.
За янг-эдалт хитом стоят две женщины, Катерина Сильванова и Елена Малисова. Мы рассказываем полную историю писательниц — о пережитом абьюзе, смерти родственников из-за бомбёжек в Украине и камингауте одной из них
http://we.the-village.ru/jxZ9b
🔥6❤4👏1
Сегодня была на нонфикшне. Подробно говорить про свое отношение к этой ярмарке и ее организаторам не буду — уже писала про это для The Village. Если коротко, то там происходит какое-то дикое переплетение контекстов: Захар Прилепин, Алекснадр Пелевин, сборник Z-поэзии, и в это же время Оксана Васякина рассказывает об Анни Эрно, а Маша Нестеренко ведет крутую дискуссию о женском письме. Хочу остановиться на хорошем — расскажу, какие книжки принесла домой.
«Пути, перепутья и тупики русской женской литературы», Ирина Савкина
Люблю Гендерную серию НЛО, до этого читала у них «Розы без шипов» Маши Нестеренко о роли женщин в русскоязычной литературе первой трети XIX века. Савкина тоже начинает с XIX века, а заканчивает уже современностью. Она анализирует и массовую литературу (Донцова, Маринина), и дневники с путевыми заметками как пример автодокументальных текстов, а еще возвращает в литературное поле имена «исчезнувших бабушек» — Софью Закревскую, Наталью Венкстерн и других. Буду читать для диплома.
«Черная кожа, белые маски», Франц Фанон
Мне нравится, что «Гараж» стал публиковать больше текстов, затрагивающих тему деколониальности. Летом купила у них «Ориентализм» Саида, а теперь в моей библиотеке стоит Фанон. Франц Фанон — психолог и важная фигура для деколониальной мысли и левой революционной борьбы. Он исследовал, как ментальные расстройства связаны с расой и классом. Я такое очень люблю, потому что меня пугает, что в массовом сознании укоренен миф: депрессия бывает только у богатых.
«Рождение советской женщины. Работница, крестьянка, летчица, бывшая“ и другие в искусстве 1917–1939 годов», Надежда Плунгян
Плунгян исследует всевозможные «типы» женщин в первые два десятилетия СССР: работница, мать, жена инженера и другие. Ее работа лежит не только в области социального и политического, но и искусствоведческого — ей важно проследить, как раннесовесткая гендерная реформа повлияла на репрезентацию женщин в искусстве.
«Моя жизнь», Лин Хеджинян
Поэтесса Лин Хеджинян привлекла меня тем, как она и другие участники американской Школы языка работают со словом. Они всегда включают в свои тексты читателя, тем самым давая ему свободу, наделяя его некой агентностью. «Моя жизнь» — это сборник автобиографических эссе. И поскольку я не так хорошо разбираюсь в современной поэзии, но понимаю, как и с чем работает автофикшн, решила начать углубляться в поэзию с нее.
«Московский дневник», Вальтер Беньямин
Я увлеклась Беньямином, когда на парах прочла его работу «Париж — столица XIX столетия». Особенность Беньямина в том, что он исследует политическое, социальное и урбанистическое через детали. Говоря об изменениях Парижа, его глобализации и урбанизации, он обращает внимание на пассажи, фланеров, фаланстеры и поэзию Бодлера. Взяла его книгу, чтобы узнать, как через этот же прием он работал с контекстом Москвы, когда съездил туда в 1926 году.
«Страна отходов», Андрей Яковлев
Эта книга оказалась у меня случайно (спасибо, Варя!), хотя я давно хотела ее прочесть. Ее написал мой редактор Андрей, который очень поддерживал меня, когда я только начинала работать в журналистике. Андрей много писал про экологию и однажды вместо отпуска поехал на свалку и собрал кучу материала о мусоре в России: его скоплении, переработке, о принципах zero-waste, которых старался придерживаться. Текст существует на границах личного и документального. Моя любимая фраза в нем самая первая: «Рядом с могилой моей бабушки растет свалка».
«Пути, перепутья и тупики русской женской литературы», Ирина Савкина
Люблю Гендерную серию НЛО, до этого читала у них «Розы без шипов» Маши Нестеренко о роли женщин в русскоязычной литературе первой трети XIX века. Савкина тоже начинает с XIX века, а заканчивает уже современностью. Она анализирует и массовую литературу (Донцова, Маринина), и дневники с путевыми заметками как пример автодокументальных текстов, а еще возвращает в литературное поле имена «исчезнувших бабушек» — Софью Закревскую, Наталью Венкстерн и других. Буду читать для диплома.
«Черная кожа, белые маски», Франц Фанон
Мне нравится, что «Гараж» стал публиковать больше текстов, затрагивающих тему деколониальности. Летом купила у них «Ориентализм» Саида, а теперь в моей библиотеке стоит Фанон. Франц Фанон — психолог и важная фигура для деколониальной мысли и левой революционной борьбы. Он исследовал, как ментальные расстройства связаны с расой и классом. Я такое очень люблю, потому что меня пугает, что в массовом сознании укоренен миф: депрессия бывает только у богатых.
«Рождение советской женщины. Работница, крестьянка, летчица, бывшая“ и другие в искусстве 1917–1939 годов», Надежда Плунгян
Плунгян исследует всевозможные «типы» женщин в первые два десятилетия СССР: работница, мать, жена инженера и другие. Ее работа лежит не только в области социального и политического, но и искусствоведческого — ей важно проследить, как раннесовесткая гендерная реформа повлияла на репрезентацию женщин в искусстве.
«Моя жизнь», Лин Хеджинян
Поэтесса Лин Хеджинян привлекла меня тем, как она и другие участники американской Школы языка работают со словом. Они всегда включают в свои тексты читателя, тем самым давая ему свободу, наделяя его некой агентностью. «Моя жизнь» — это сборник автобиографических эссе. И поскольку я не так хорошо разбираюсь в современной поэзии, но понимаю, как и с чем работает автофикшн, решила начать углубляться в поэзию с нее.
«Московский дневник», Вальтер Беньямин
Я увлеклась Беньямином, когда на парах прочла его работу «Париж — столица XIX столетия». Особенность Беньямина в том, что он исследует политическое, социальное и урбанистическое через детали. Говоря об изменениях Парижа, его глобализации и урбанизации, он обращает внимание на пассажи, фланеров, фаланстеры и поэзию Бодлера. Взяла его книгу, чтобы узнать, как через этот же прием он работал с контекстом Москвы, когда съездил туда в 1926 году.
«Страна отходов», Андрей Яковлев
Эта книга оказалась у меня случайно (спасибо, Варя!), хотя я давно хотела ее прочесть. Ее написал мой редактор Андрей, который очень поддерживал меня, когда я только начинала работать в журналистике. Андрей много писал про экологию и однажды вместо отпуска поехал на свалку и собрал кучу материала о мусоре в России: его скоплении, переработке, о принципах zero-waste, которых старался придерживаться. Текст существует на границах личного и документального. Моя любимая фраза в нем самая первая: «Рядом с могилой моей бабушки растет свалка».
🕊8👍1🙏1