Бесконечный апрель
Есть вещи, которые ты ненавидишь, но не можешь не признать, что в глубине души они вызывают у тебя какие-то смутные образы, отзываются в тебе сладкой болью, на которой так часто замешана любовь.
Я не люблю синий цвет: он мне волнителен, он мне – тревожен, он бередит во мне неясные воспоминания о событиях, которых никогда не было в моей жизни. Синий – это не ирландская морская вода, не ласковое прикосновение Адриатики. Синий – это запредельная ангельская бездна, обжигающий холод потерянного Рая. Божественный свет и огонь – не расплавленное золото, не дикий мед и не солнечный нимб, это сумеречно-голубой, глубокий цвет, не подвластный человеческому спектру цветов. Мне страшно от этой странной синевы, мне больно от нее, и глаза мои слепнут, и текут слезы. Мои демоны боятся синего неба.
Я не люблю апрель – причудливое периферийное время, когда прогорклая тоска теснит горло, а на сердце сухо от непролитых слез.
В апреле я просыпаюсь посереди ночи - и даже не ночи уже, а за минуту до утра. Просыпаюсь от того, что в груди жарко и больно, и влажно так сердце бьется, углем, быстрым росчерком киновари, рассыпается звенящими искрами - от того и больно. А ведь стараешься, как можешь, из кожи вон лезешь, только чтобы оно не тлело так, не рассыпалось, не осыпалось потом горьким пеплом в руках - укрываешь, заматываешь, пеленаешь. Сначала газом и муслином, потом египетским льном и виссоном, но все прогорает. Потом уже - плотным шелком, байковым одеялом, овечьими шкурами, кожухом, больше, больше, сильнее укутываешь, только бы остыло, только бы вновь не зарделось. И все равно без толку.
На время помогает - стоять голыми ногами по колено в ледяном северном море, в черных холодных водах, пока голова не закружится видеть в отраженных по воде глазах - бездну.
А вдруг знали древние мудрецы - арабские медики, пустынные парацельсы, искушенные святые антонии - рецепт настойки, пусть и горькой, как жизнь без цели и без любви, на руте, белене, полыни, паслене, опиатах и корпии, пусть на собачье моче и яйцах черных быков, пусть такой, от которой забьется, как упавшая грудью на землю птица, обожженное сердце - и медленно начнет остывать? Как когда-нибудь - красная звезда Яд Аль-джеуз, по инерции, в агонии выпуская последние сполохи... Но чтобы остыло - наверняка.
Есть ли такая настойка, которая поможет, поможет наконец от неизбывной тоски по тому, что никогда не случится?..
В апреле мне особенно тоскливо. Наверное, потому что небо сочится слишком больной синевой, до которой – не достать нам, обладающим бессмертной душой. Синева подвластна только ангелам. А нам остается безбрежная тьма и демоны, терзающие вечность.
Есть вещи, которые ты ненавидишь, но не можешь не признать, что в глубине души они вызывают у тебя какие-то смутные образы, отзываются в тебе сладкой болью, на которой так часто замешана любовь.
Я не люблю синий цвет: он мне волнителен, он мне – тревожен, он бередит во мне неясные воспоминания о событиях, которых никогда не было в моей жизни. Синий – это не ирландская морская вода, не ласковое прикосновение Адриатики. Синий – это запредельная ангельская бездна, обжигающий холод потерянного Рая. Божественный свет и огонь – не расплавленное золото, не дикий мед и не солнечный нимб, это сумеречно-голубой, глубокий цвет, не подвластный человеческому спектру цветов. Мне страшно от этой странной синевы, мне больно от нее, и глаза мои слепнут, и текут слезы. Мои демоны боятся синего неба.
Я не люблю апрель – причудливое периферийное время, когда прогорклая тоска теснит горло, а на сердце сухо от непролитых слез.
В апреле я просыпаюсь посереди ночи - и даже не ночи уже, а за минуту до утра. Просыпаюсь от того, что в груди жарко и больно, и влажно так сердце бьется, углем, быстрым росчерком киновари, рассыпается звенящими искрами - от того и больно. А ведь стараешься, как можешь, из кожи вон лезешь, только чтобы оно не тлело так, не рассыпалось, не осыпалось потом горьким пеплом в руках - укрываешь, заматываешь, пеленаешь. Сначала газом и муслином, потом египетским льном и виссоном, но все прогорает. Потом уже - плотным шелком, байковым одеялом, овечьими шкурами, кожухом, больше, больше, сильнее укутываешь, только бы остыло, только бы вновь не зарделось. И все равно без толку.
На время помогает - стоять голыми ногами по колено в ледяном северном море, в черных холодных водах, пока голова не закружится видеть в отраженных по воде глазах - бездну.
А вдруг знали древние мудрецы - арабские медики, пустынные парацельсы, искушенные святые антонии - рецепт настойки, пусть и горькой, как жизнь без цели и без любви, на руте, белене, полыни, паслене, опиатах и корпии, пусть на собачье моче и яйцах черных быков, пусть такой, от которой забьется, как упавшая грудью на землю птица, обожженное сердце - и медленно начнет остывать? Как когда-нибудь - красная звезда Яд Аль-джеуз, по инерции, в агонии выпуская последние сполохи... Но чтобы остыло - наверняка.
Есть ли такая настойка, которая поможет, поможет наконец от неизбывной тоски по тому, что никогда не случится?..
В апреле мне особенно тоскливо. Наверное, потому что небо сочится слишком больной синевой, до которой – не достать нам, обладающим бессмертной душой. Синева подвластна только ангелам. А нам остается безбрежная тьма и демоны, терзающие вечность.
Когда я - совсем недавно - запилила этот канал (на самом деле, чтобы матом изливать о бывшей работе, что было проблематично делать на фб, и рефлексировать о том, что почему жизнь - боль), я как-то совершенно не планировала, что он выльется в тематический бложик. Это еще раз подтверждает мою теорию о том, что очень часто то, что мы творим вокруг себя (и материальное, и нематериальное), в какой-то момент становится живым и отделяется от тебя, при этом оставаясь твоей частью. Дети - самый, в общем-то, простой этому пример.
Так вот, я немного задрот и люблю красивые цифры, и сегодня здесь - 600 (круче только 666). Не знаю, как это правильно сказать - подписчики, слушатели, или зрители, или случайные прохожие… Просто 600… человек. Которые на момент или на несколько - остановились рядом со мной.
Иногда кто-то дает обратную связь, иногда - кто-то поправляет… иногда мы вообще с кем-то обмениваемся впечатлениями. Это ужасно круто. Спасибо.
Так вот, я немного задрот и люблю красивые цифры, и сегодня здесь - 600 (круче только 666). Не знаю, как это правильно сказать - подписчики, слушатели, или зрители, или случайные прохожие… Просто 600… человек. Которые на момент или на несколько - остановились рядом со мной.
Иногда кто-то дает обратную связь, иногда - кто-то поправляет… иногда мы вообще с кем-то обмениваемся впечатлениями. Это ужасно круто. Спасибо.
И кстати, про бесконечный апрель.
Это кавер когда-то существовавшего таллиннского проекта “Сумерки” на “Забота у нас такая”.
https://www.youtube.com/watch?v=5w1VUI8ZTBs
Это кавер когда-то существовавшего таллиннского проекта “Сумерки” на “Забота у нас такая”.
https://www.youtube.com/watch?v=5w1VUI8ZTBs
YouTube
Памяти Е.Летова - Забота у нас такая
Звук - Sumerki
Видео - Ansgar Rudolf & Till Credner
Графика - AMNH
Монтаж - Dve Ruki
Видео - Ansgar Rudolf & Till Credner
Графика - AMNH
Монтаж - Dve Ruki
Forwarded from Волшебный восток
Уцуро-бунэ - "корабль", выброшенный на побережье Японии в 1803 году. На борту рыбаки нашли записи на неизвестном языке и рыжую женщину с непонятной речью, ее вернули на этот корабль и отправили в море
Опять же, за что люблю и ненавижу апрель, - поднимается пыль, в том числе, и пыль прошлого.
Будоражит снова то, о чем уже когда-то кому-то рассказывала, но давно вы оба забыли, и не ты это внезапно вспоминаешь…
Когда ты запляшешь, дитя мое.
И тогда – остановится ветер, и синеву облаков пронзит бесконечность безвременья, и воздушные потоки омоют тебя, и ангелы зацелуют твои губы до кровавых трещин.
Жаром исходит нагретая земля и опаляет твои ноги. Танцуй, танцуй, моя девочка, ибо недолго осталось. Уже припасены гранатовые яблоки и терпкий мед диких пчел – и недалеко забвение. Я подарю тебе вечность, ибо ничто не может быть слаще ее.
На горизонте – глухо ворочается суховей, и тени стали темны и быстры, и заходящее солнце резче вырезало камею твоего лица и дугами очертило твои веки. Танцуй, моя девочка, это всего лишь игры света и тени, стремительный закат.
На нагретых камнях, среди лазуритовых ящерок я перетасую колоду, разложу тебе карты, моя Саломея, лишь о жизни и смерти скажу на прощанье. День остывает в твоих распахнутых от боли глазах. Ты прорастешь дикой смоковницей, расцветешь гранатовым цветом, медом истечешь в полнолунье – но не переставай плясать, дитя. Предо мною ты пляшешь.
И когда ты будешь готова, я встану одесную, и жемчужно-серые крылья мои зашумят над твоей головой, и меч в моих руках обагрится кровью праведника. И Он воссядет перед нами двоими, и глаза его будут залиты предзакатной синью, а на лбу – кровь от стигматов. А ты вскринешь от того, что жилы твои наполнятся кипящим золотом и огнем божественного присутствия, и радость брызнет из сожженных твоих глаз, ослепших уже для смертных.
Танцуй, танцуй, моя слепая девочка, с руками, подобными гранатовым ветвям, с губами, сладкими от дикого меда забвения. Танцуй, мое дитя, моя Саломея.
Будоражит снова то, о чем уже когда-то кому-то рассказывала, но давно вы оба забыли, и не ты это внезапно вспоминаешь…
Когда ты запляшешь, дитя мое.
И тогда – остановится ветер, и синеву облаков пронзит бесконечность безвременья, и воздушные потоки омоют тебя, и ангелы зацелуют твои губы до кровавых трещин.
Жаром исходит нагретая земля и опаляет твои ноги. Танцуй, танцуй, моя девочка, ибо недолго осталось. Уже припасены гранатовые яблоки и терпкий мед диких пчел – и недалеко забвение. Я подарю тебе вечность, ибо ничто не может быть слаще ее.
На горизонте – глухо ворочается суховей, и тени стали темны и быстры, и заходящее солнце резче вырезало камею твоего лица и дугами очертило твои веки. Танцуй, моя девочка, это всего лишь игры света и тени, стремительный закат.
На нагретых камнях, среди лазуритовых ящерок я перетасую колоду, разложу тебе карты, моя Саломея, лишь о жизни и смерти скажу на прощанье. День остывает в твоих распахнутых от боли глазах. Ты прорастешь дикой смоковницей, расцветешь гранатовым цветом, медом истечешь в полнолунье – но не переставай плясать, дитя. Предо мною ты пляшешь.
И когда ты будешь готова, я встану одесную, и жемчужно-серые крылья мои зашумят над твоей головой, и меч в моих руках обагрится кровью праведника. И Он воссядет перед нами двоими, и глаза его будут залиты предзакатной синью, а на лбу – кровь от стигматов. А ты вскринешь от того, что жилы твои наполнятся кипящим золотом и огнем божественного присутствия, и радость брызнет из сожженных твоих глаз, ослепших уже для смертных.
Танцуй, танцуй, моя слепая девочка, с руками, подобными гранатовым ветвям, с губами, сладкими от дикого меда забвения. Танцуй, мое дитя, моя Саломея.
Сегодня такой день, когда внезапно много впечатлений и мыслей - видимо, это некая такая чувственная разморозка после невыносимо тяжелого месяца…
И мы тут немного обсуждаем красивых женщин, вино и танго. И я вспомнила, что у меня есть чудесное танго-видео, очень старое, и это не каноническое танго, конечно, а нео-… Но тем оно и восхитительно. Эухения Парилья - хрупкая эльфийская блондинка, текучая, как ртуть, и стиль “танцевания” у нее очень своеобразный… А партнер у нее выглядит как типичный наркобарон. То есть, совершенно контрастная пара. Просто посмотрите - это завораживающе прекрасно. Когда танец - это не секс и не страсть, а обещание и намек.
https://www.youtube.com/watch?v=EyZq6sOLI0g&list=PL_pl73Wa3XpUlXKtCzX-nei0CEaHzLu2Z&index=3&t=0s
И мы тут немного обсуждаем красивых женщин, вино и танго. И я вспомнила, что у меня есть чудесное танго-видео, очень старое, и это не каноническое танго, конечно, а нео-… Но тем оно и восхитительно. Эухения Парилья - хрупкая эльфийская блондинка, текучая, как ртуть, и стиль “танцевания” у нее очень своеобразный… А партнер у нее выглядит как типичный наркобарон. То есть, совершенно контрастная пара. Просто посмотрите - это завораживающе прекрасно. Когда танец - это не секс и не страсть, а обещание и намек.
https://www.youtube.com/watch?v=EyZq6sOLI0g&list=PL_pl73Wa3XpUlXKtCzX-nei0CEaHzLu2Z&index=3&t=0s
YouTube
narcotango plano secuncia
Mariano Chico Frumboli y Eugenia Parilla
Вообще в честь годовщины смерти Курта (хоть я ее и просрала) - завтра будет день гранжа и гранжевых девочек
Весна начинается тогда, когда
- Любовь разорвет нас в клочья
- Где ты спала прошлой ночью, моя девочка
И несмотря на то, что тебе уже на 20 лет больше, и твои рваные джинсы порваны высокохудожественно, и мартенсы сделаны вручную и на заказ, и волосы выкрашены в те самые вырвиглазные цвета безаммиачными красками и так, чтобы “будто это все само дома покрашено”, и у тебя уже нет легкости, огня и ощущения того, что этот день будет длиться вечно, ты все равно берешь водку и клюквенный сок, подставляешь лицо апрельскому ветру, и чувствуешь, как сквозь алкогольный туман и солнечный свет раздается где-то внутри “in the pines.. in the pines… Where the sun don’t ever shine”
- Любовь разорвет нас в клочья
- Где ты спала прошлой ночью, моя девочка
И несмотря на то, что тебе уже на 20 лет больше, и твои рваные джинсы порваны высокохудожественно, и мартенсы сделаны вручную и на заказ, и волосы выкрашены в те самые вырвиглазные цвета безаммиачными красками и так, чтобы “будто это все само дома покрашено”, и у тебя уже нет легкости, огня и ощущения того, что этот день будет длиться вечно, ты все равно берешь водку и клюквенный сок, подставляешь лицо апрельскому ветру, и чувствуешь, как сквозь алкогольный туман и солнечный свет раздается где-то внутри “in the pines.. in the pines… Where the sun don’t ever shine”