«Красивая ты девка, Соня, только зашуганная. Кто тебя зашугал?» - спрашивает Родион Родионович у студентки своей мастерской. Чтобы случайно не «выкнуть» в ответ на этот вопрос, скорее риторический, перейдём к вопросу следующему. «О чём ты думаешь?». В голове Сони по закону мироздания лихорадочно проворачиваются шестерёнки механизма ублажения. Из вариантов: «думаю о том, как сделать Вам приятно», «думаю, чем Вас удивить», «думаю о том, как Вам благодарна», «думаю о том, как мне хорошо с Вами», «думаю о том, как Вы ходите». Профессора нельзя разочаровать односложностью, банальностью, или, упаси Всевышний, пошлым признанием в любви. Любовь у него уже была, до разрыва аорты была, а теперь ему надо только обожания и, может, немного коротких клетчатых юбок, в которые можно это обожание наряжать.

В бананово-лимонном Сингапуре, в буре, в ожившей картине Матисса, в температурящей девичьей фантазии разворачиваются отношения Сони и Профессора. Глазированные концепцией Данте и Беатриче, начинены они только насилием. Хрустят сушки в зубах студентов мастерской, хрустят переломанные их амбиции, хрустят рёбра женщин Профессора, хрустит и рассыпается всё, к чему прикасается его рука.

«Волшебник. Колдун на сельской свадьбе».

Только магия его - бесхитростные, одинаковые изо дня в день фокусы. Все его жертвы - «муси», как на подбор. «Муся, мусечка, мусь, ну мусь, ну что» - не обращение и не зов, а безликая лексема, применяемая ко всякой достаточно хрупкой девице, чтобы кошмарить её своим мнимым величием.

«Вероятно, дьявол» - это роман со злободневным оскалом, написанный не в пример лучше, чем обласканные публикой «Акты отчаяния» или модная, ядовитая «Магма». Он отличается от современников в нише травматического опыта хотя бы тем, что предлагает читателю не только порцию битого стекла.

(Чтобы не кривить душой, скажу, что и битое стекло без приправ - тоже недурное решение, даром что пресное. На одном из этапов взросления личность обнаруживает, что «ты-такая-красивая-когда-плачешь» - не вполне личная история, а хрестоматийный пример, полифония. Оказывается, «танец в садистском аду без музыки» был один на всех. Осмысление травмы, собственной социальной дезадаптации будет востребовано ещё много лет, но чтобы сосчитать различия между «Магмой» и «Актами отчаяния» вам хватит пальцев одной руки)

Асташовой есть что сказать, кроме. Она - художница, которая увядает и воскресает. Она сама дьявол in situ. Она - человек поколения, которое расцвело и заработало невроз, чтобы стать «интересным».

(в данном контексте словосочетание «заработать невроз» - это про действительный, тяжёлый труд самовоспитания и самоедства)

«Вероятно, дьявол» не сводится к мучительному опыту любви. В красной комнате в Подколокло (Подколокольном переулке) выживает и матереет единственная в своём роде Соня, а не Муся. Берега её истории движением тектонических плит отодвигаются от мира Профессора. У Сони есть стиль, есть стать, есть ворох словесных кружев, местами нестерпимо красивых, местами несколько пафосных. Соня сама волшебница, сама себе сад с кислым виноградом и лягушками, и она пишет свою историю так, чтобы не остаться жалобливым стоном в хоре. Красную комнату и Сонины повадки читатель без труда узнает и спустя долгое время.

Genug.