Фрагменты американский крылатой ракеты морского базирования "Томагавк" обнаруженные на месте удара по школе для девочек в Минабе.
Видео ударов также подтверждают, что школа была дважды поражена ракетами "Томагавк", что делает виновника этого военного преступления очевидным.
Видео ударов также подтверждают, что школа была дважды поражена ракетами "Томагавк", что делает виновника этого военного преступления очевидным.
Трамп вчера юродствовал на тему того, что много у кого есть "Томагавки" и кто угодно мог обстрелять школу, включая сам Иран.
Разумеется, у Ирана нет "Томагавков" и никто кроме США Иран "Томагавками" не обстреливал. Кровь всех этих детей на руках у Трампа.
Разумеется, у Ирана нет "Томагавков" и никто кроме США Иран "Томагавками" не обстреливал. Кровь всех этих детей на руках у Трампа.
О логике китайского внешнеполитического поведения
https://colonelcassad.livejournal.com/10408741.html
https://colonelcassad.livejournal.com/10408741.html
О логике китайского внешнеполитического поведения
С начала 2020-х гг. КНР приступила к реализации серии мероприятий мобилизационного характера, по своей системности и размаху не имеющих аналогов в мировой практике, по крайней мере, с начала 1970-х гг., а в некоторых аспектах, возможно – со времён подготовки СССР ко Второй мировой войне.
В китайской литературе они напрямую сравниваются с крупными мобилизационными программами времён подготовки к войне с СССР в 1960–1970-е гг., в частности со строительством т. н. «предприятий Третьей линии»[1].
Проводимые мероприятия – не самая заметная, но важная составляющая общей тенденции к тотальной секьюритизации всех аспектов китайской государственной политики (вплоть до культуры и экологии), в рамках так называемой Концепции комплексной безопасности Си Цзиньпина[2].
Реально предпринимаемые Китаем крайне затратные шаги говорят, что на фоне выдвижения радужных концепций и инициатив про «сообщество судьбы человечества», «инклюзивную и справедливую глобализацию» и прочие приятные вещи, китайское руководство придерживается предельно мрачных взглядов на развитие мира в XXI веке. Оно готовится, как минимум, к тяжелейшему военно-политическому кризису, сопровождающемуся нарушением всех нормальных экономических связей и балансированием на грани войны. Но, как максимум, речь идёт о подготовке к ещё более кошмарным сценариям.
Такое мировосприятие, по-видимому, лежит в основе парадоксального китайского поведения на международной арене, сочетающего вполне артикулированные претензии на сверхдержавность и глобальное видение с одной стороны и пассивность, фактически трусость перед лицом односторонних действий США с другой.
В рамках логики «подготовки к концу света» это вполне разумная линия поведения: если миром правит сила, вы просто готовитесь к худшему и уклоняетесь от рисков, пока не будете полностью готовы к главной битве. Во всяком случае, судьба Николаса Мадуро и даже выживание исламского республиканского режима в Иране не выглядят достаточно важными, чтобы нарушать планы подготовки к решающему конфликту.
Какие достоверно предпринимаемые китайским государством шаги позволяют сделать такие выводы? Назовём лишь некоторые из них:
программа переноса ряда стратегически важных производственных мощностей во внутренние районы страны и создание там «стратегического тыла»;
реализация крупных проектов в сфере гражданской обороны и повышения устойчивости городской инфраструктуры, в том числе с учётом опыта российской СВО;
меры по укреплению устойчивости национальной энергетической системы;
совершенствование национального законодательства с целью уточнения условий военной службы и своевременного выполнения социальных обязательств перед семьями погибших военнослужащих;
экстренное наращивание запасов продовольствия и других сырьевых товаров.
Важной особенностью мобилизационных программ, в отличие от собственно военного строительства, является то, что они не приносят существенных политических дивидендов вне сценария полномасштабной войны.
Наращивание военного потенциала в его узком понимании приносит серьёзные внешнеполитические выгоды и не всегда говорит о готовности воевать в обозримом будущем. Новые авианосцы, самолёты и ракеты демонстрируют рост национальной мощи, приносят позитивные результаты во внутренней политике. Они расширяют инструментарий для защиты интересов на международной арене и позволяют осуществлять эффектные локальные силовые акции.
Мобилизационные программы, напротив, дают эффект лишь в условиях больших войн и гигантских природных и техногенных катастроф. Они затратны, а в мирное время общественное мнение склонно воспринимать их либо с раздражением, либо с паникой. Мобилизационная готовность может играть определённую роль в укреплении стратегической стабильности, но эта роль намного ниже, чем у стратегических наступательных вооружений. Поэтому мобилизационная политика является наиболее надёжным индикатором стратегических планов и намерений государства.
С начала 2020-х гг. КНР приступила к реализации серии мероприятий мобилизационного характера, по своей системности и размаху не имеющих аналогов в мировой практике, по крайней мере, с начала 1970-х гг., а в некоторых аспектах, возможно – со времён подготовки СССР ко Второй мировой войне.
В китайской литературе они напрямую сравниваются с крупными мобилизационными программами времён подготовки к войне с СССР в 1960–1970-е гг., в частности со строительством т. н. «предприятий Третьей линии»[1].
Проводимые мероприятия – не самая заметная, но важная составляющая общей тенденции к тотальной секьюритизации всех аспектов китайской государственной политики (вплоть до культуры и экологии), в рамках так называемой Концепции комплексной безопасности Си Цзиньпина[2].
Реально предпринимаемые Китаем крайне затратные шаги говорят, что на фоне выдвижения радужных концепций и инициатив про «сообщество судьбы человечества», «инклюзивную и справедливую глобализацию» и прочие приятные вещи, китайское руководство придерживается предельно мрачных взглядов на развитие мира в XXI веке. Оно готовится, как минимум, к тяжелейшему военно-политическому кризису, сопровождающемуся нарушением всех нормальных экономических связей и балансированием на грани войны. Но, как максимум, речь идёт о подготовке к ещё более кошмарным сценариям.
Такое мировосприятие, по-видимому, лежит в основе парадоксального китайского поведения на международной арене, сочетающего вполне артикулированные претензии на сверхдержавность и глобальное видение с одной стороны и пассивность, фактически трусость перед лицом односторонних действий США с другой.
В рамках логики «подготовки к концу света» это вполне разумная линия поведения: если миром правит сила, вы просто готовитесь к худшему и уклоняетесь от рисков, пока не будете полностью готовы к главной битве. Во всяком случае, судьба Николаса Мадуро и даже выживание исламского республиканского режима в Иране не выглядят достаточно важными, чтобы нарушать планы подготовки к решающему конфликту.
Какие достоверно предпринимаемые китайским государством шаги позволяют сделать такие выводы? Назовём лишь некоторые из них:
программа переноса ряда стратегически важных производственных мощностей во внутренние районы страны и создание там «стратегического тыла»;
реализация крупных проектов в сфере гражданской обороны и повышения устойчивости городской инфраструктуры, в том числе с учётом опыта российской СВО;
меры по укреплению устойчивости национальной энергетической системы;
совершенствование национального законодательства с целью уточнения условий военной службы и своевременного выполнения социальных обязательств перед семьями погибших военнослужащих;
экстренное наращивание запасов продовольствия и других сырьевых товаров.
Важной особенностью мобилизационных программ, в отличие от собственно военного строительства, является то, что они не приносят существенных политических дивидендов вне сценария полномасштабной войны.
Наращивание военного потенциала в его узком понимании приносит серьёзные внешнеполитические выгоды и не всегда говорит о готовности воевать в обозримом будущем. Новые авианосцы, самолёты и ракеты демонстрируют рост национальной мощи, приносят позитивные результаты во внутренней политике. Они расширяют инструментарий для защиты интересов на международной арене и позволяют осуществлять эффектные локальные силовые акции.
Мобилизационные программы, напротив, дают эффект лишь в условиях больших войн и гигантских природных и техногенных катастроф. Они затратны, а в мирное время общественное мнение склонно воспринимать их либо с раздражением, либо с паникой. Мобилизационная готовность может играть определённую роль в укреплении стратегической стабильности, но эта роль намного ниже, чем у стратегических наступательных вооружений. Поэтому мобилизационная политика является наиболее надёжным индикатором стратегических планов и намерений государства.
Принимаемые меры не являются сами по себе свидетельством намерений КНР инициировать крупномасштабный военный конфликт. Но определённо говорят о том, что такой конфликт рассматривается китайским руководством как крайне вероятный, возможно неизбежный, по всей видимости, уже в конце 2020-х – начале 2030-х годов. Судя по всему, рассматриваются его сценарии от экстремальных санкций и морской блокады до крупной войны с нанесением ракетных ударов по китайским городам.
Подготовка к такому экстремальному сценарию, по-видимому, играет центральную роль в китайском планировании не только в военной, но также во внешне- и внутриполитической сферах. Она осуществляется на фоне ускоренного наращивания китайцами собственных стратегических ядерных сил и развитием сети защищённых пунктов управления на случай конфликта.
Параллельно с 2023 г. началась новая волна кадровых чисток в вооружённых силах, внешнеполитическом аппарате и структурах, отвечающих за мобилизационную готовность (в частности министерстве чрезвычайных ситуаций, Государственном управлении по зерну и материальным резервам, Китайской зерновой корпорации и т. п.). Некоторые из этих мер являются результатом серии проверок реального состояния материальных запасов и мобилизационной инфраструктуры (например, дело в отношении руководства Китайской зерновой корпорации). А ряд кадровых мероприятий в Вооружённых силах по идеологии могут быть близки к большим кадровым чисткам, проводившимся в ряде великих держав перед Второй мировой. Классический пример – знаменитая сентябрьская чистка в армии США в 1939 г.[3], попытка президента Франклина Рузвельта и начальника штаба армии США Джорджа Маршалла привести кадровый потенциал командования американских вооружённых сил в соответствие с потребностями большой войны.
Сравнение со сталинской Большой чисткой 1937–1938 гг. было бы явным преувеличением. Согласно известным данным, подавляющее большинство китайских партийных «дисциплинарных расследований» вообще не доводится до суда и завершается исключением из партии, увольнением, понижением в должности и прочими «вегетарианскими» мерами.
Перенос производственных мощностей: «стратегический внутренний район», «резервные базы», «поддерживающие зоны»
Термин «стратегический внутренний район» (战略 腹地[4]) введён в китайский официальный оборот лично Си Цзиньпином в ходе инспекционной поездки в провинцию Сычуань в июле 2023 года. В ходе поездки Си отметил, что провинция является «стратегическим внутренним районом», так как обладает «уникальным и важным значением в общенациональном развитии и в реализации стратегии освоения западного региона». Подобный статус подразумевает комплекс обязательств со стороны провинции, в том числе обеспечение безопасности производственно-сбытовых цепочек и укрепление энергетической и продовольственной безопасности страны[5].
По сути, на Сычуань и прилегающий к ней город центрального подчинения Чунцин возложены задачи по формированию национального стратегического резерва, где аккумулируются ресурсные и производственные мощности. Си Цзиньпин использовал этот термин также для обозначения Гуанси-Чжуанского автономного района во время инспекционной поездки в район в декабре 2023 г., подчёркивая его роль в поддержке развития района Большого залива Гуандун – Гонконг – Макао[6]. Соответственно, «стратегический внутренний район» – территория, которая играет роль «тыла» и ресурсной опоры для крупного промышленно-технологического макрорегиона в узком смысле, и для всей страны – в широком.
В декабре 2023 г. на Центральном экономическом рабочем совещании Си Цзиньпин обозначил задачу «оптимизировать размещение основных производительных сил и укрепить строительство национального стратегического внутреннего района»[7], увязав её с повесткой региональной координации. В марте 2024 г. это также зафиксировано в докладе о работе правительства, где обозначалась необходимость разработать обновлённые планы функционального зонирования страны и соответствующие под них меры[8].
Подготовка к такому экстремальному сценарию, по-видимому, играет центральную роль в китайском планировании не только в военной, но также во внешне- и внутриполитической сферах. Она осуществляется на фоне ускоренного наращивания китайцами собственных стратегических ядерных сил и развитием сети защищённых пунктов управления на случай конфликта.
Параллельно с 2023 г. началась новая волна кадровых чисток в вооружённых силах, внешнеполитическом аппарате и структурах, отвечающих за мобилизационную готовность (в частности министерстве чрезвычайных ситуаций, Государственном управлении по зерну и материальным резервам, Китайской зерновой корпорации и т. п.). Некоторые из этих мер являются результатом серии проверок реального состояния материальных запасов и мобилизационной инфраструктуры (например, дело в отношении руководства Китайской зерновой корпорации). А ряд кадровых мероприятий в Вооружённых силах по идеологии могут быть близки к большим кадровым чисткам, проводившимся в ряде великих держав перед Второй мировой. Классический пример – знаменитая сентябрьская чистка в армии США в 1939 г.[3], попытка президента Франклина Рузвельта и начальника штаба армии США Джорджа Маршалла привести кадровый потенциал командования американских вооружённых сил в соответствие с потребностями большой войны.
Сравнение со сталинской Большой чисткой 1937–1938 гг. было бы явным преувеличением. Согласно известным данным, подавляющее большинство китайских партийных «дисциплинарных расследований» вообще не доводится до суда и завершается исключением из партии, увольнением, понижением в должности и прочими «вегетарианскими» мерами.
Перенос производственных мощностей: «стратегический внутренний район», «резервные базы», «поддерживающие зоны»
Термин «стратегический внутренний район» (战略 腹地[4]) введён в китайский официальный оборот лично Си Цзиньпином в ходе инспекционной поездки в провинцию Сычуань в июле 2023 года. В ходе поездки Си отметил, что провинция является «стратегическим внутренним районом», так как обладает «уникальным и важным значением в общенациональном развитии и в реализации стратегии освоения западного региона». Подобный статус подразумевает комплекс обязательств со стороны провинции, в том числе обеспечение безопасности производственно-сбытовых цепочек и укрепление энергетической и продовольственной безопасности страны[5].
По сути, на Сычуань и прилегающий к ней город центрального подчинения Чунцин возложены задачи по формированию национального стратегического резерва, где аккумулируются ресурсные и производственные мощности. Си Цзиньпин использовал этот термин также для обозначения Гуанси-Чжуанского автономного района во время инспекционной поездки в район в декабре 2023 г., подчёркивая его роль в поддержке развития района Большого залива Гуандун – Гонконг – Макао[6]. Соответственно, «стратегический внутренний район» – территория, которая играет роль «тыла» и ресурсной опоры для крупного промышленно-технологического макрорегиона в узком смысле, и для всей страны – в широком.
В декабре 2023 г. на Центральном экономическом рабочем совещании Си Цзиньпин обозначил задачу «оптимизировать размещение основных производительных сил и укрепить строительство национального стратегического внутреннего района»[7], увязав её с повесткой региональной координации. В марте 2024 г. это также зафиксировано в докладе о работе правительства, где обозначалась необходимость разработать обновлённые планы функционального зонирования страны и соответствующие под них меры[8].
В последующих документах термин стал теснее увязываться с промышленной безопасностью. В решении 3-го пленума ЦК КПК 20-го созыва от 18 июля 2024 г. «О дальнейшем всестороннем углублении реформ и продвижении китайской модернизации» впервые упомянута формулировка «строить национальный стратегический внутренний район и резервные мощности для ключевых отраслей»[9], что закрепилось как устойчивое сочетание. Документ понимает под этим повышение безопасности производственно-сбытовых цепочек, создание системы оценки и предотвращения рисков, перенос производственных мощностей внутрь страны для обеспечения устойчивости ключевых отраслей и развитие национальных ресурсных резервов. К ключевым отраслям относятся производство интегральных схем, промышленного оборудования, медицинской техники, приборостроение, базовое и промышленное программное обеспечение, а также новые материалы[10].
Решение 3-го пленума ЦК КПК 20-го созыва также стимулировало дискуссию в китайском академическом сообществе о содержании понятия «стратегический внутренний район». Примечательно, что такой анализ опирается на сравнение со строительством «Третьей линии» в 1960-е–1970-е гг. – масштабной программой по переносу промышленных и оборонных предприятий во внутренние районы страны.
Современная стратегия рассматривается как отход от исключительно оборонной модели «Третьей линии» в сторону интеграции безопасности и высококачественного развития. Резервы должны быть «живыми» – выступать центрами роста «производительных сил нового качества», генерируя инновации и полноценно функционируя в условиях конкуренции в мирное время.
Тем не менее, несмотря на акцент на экономической эффективности, в академической дискуссии о «стратегическом внутреннем районе» чётко прослеживается понимание его роли в качестве тыла в военном понимании этого термина. Сычуань описывается как «глубокий стратегический тыл национальной безопасности» (国家战略安全大后方), обслуживающий общенациональные потребности[11].
В рамках строительства «стратегического тыла», во-первых, предлагается повышать способность ключевых цепочек быстро переходить из мирного режима в режим экстренной мобилизации (平急转换)[12]. Во-вторых, акцентируется необходимость развития стратегических коридоров и логистической связности. Эти коридоры, включая «Золотой водный путь Янцзы», «Новый сухопутно-морской коридор» и магистрали, связывающие Китай с Центральной Азией и Европой), должны укрепить интеграцию внутренних регионов в общенациональные и трансъевразийские коммуникации[13]. В-третьих, в качестве стратегической выделяется задача по созданию энергетического и ресурсного резерва во внутренних районах. Это включает меры по строительству соответствующей инфраструктуры хранения таких ресурсов, как уголь, нефть, природный газ, литий и редкоземельные металлы, а также их переработки[14].
Помимо ядра «стратегического внутреннего района» (Сычуань, Чунцин) в китайской литературе выделяются также территории со статусом «резервных баз». Наиболее часто описание применяется к провинции Гуйчжоу. Задача региона – обеспечить пространство для строительства «баз резервирования» энергоресурсов, минералов, больших данных, ключевых комплектующих, материалов и оборудования. В докладах о работе местного правительства Гуйчжоу характеризуется как «национально значимая резервная промышленная база» (全国重要的产业备份基地)[15].
Данные о планах развития территорий на 15-ю пятилетку говорят о предстоящем расширении списка «резервных баз» и т.н. «поддерживающих районов», призванных обеспечивать функционирование промышленности «стратегического тыла». Есть признаки конкуренции китайских провинций и муниципалитетов за участие в соответствующих программах. В частности, на это претендуют приграничные с Россией регионы – автономный район Внутренняя Монголия и провинция Хэйлунцзян[16].
Решение 3-го пленума ЦК КПК 20-го созыва также стимулировало дискуссию в китайском академическом сообществе о содержании понятия «стратегический внутренний район». Примечательно, что такой анализ опирается на сравнение со строительством «Третьей линии» в 1960-е–1970-е гг. – масштабной программой по переносу промышленных и оборонных предприятий во внутренние районы страны.
Современная стратегия рассматривается как отход от исключительно оборонной модели «Третьей линии» в сторону интеграции безопасности и высококачественного развития. Резервы должны быть «живыми» – выступать центрами роста «производительных сил нового качества», генерируя инновации и полноценно функционируя в условиях конкуренции в мирное время.
Тем не менее, несмотря на акцент на экономической эффективности, в академической дискуссии о «стратегическом внутреннем районе» чётко прослеживается понимание его роли в качестве тыла в военном понимании этого термина. Сычуань описывается как «глубокий стратегический тыл национальной безопасности» (国家战略安全大后方), обслуживающий общенациональные потребности[11].
В рамках строительства «стратегического тыла», во-первых, предлагается повышать способность ключевых цепочек быстро переходить из мирного режима в режим экстренной мобилизации (平急转换)[12]. Во-вторых, акцентируется необходимость развития стратегических коридоров и логистической связности. Эти коридоры, включая «Золотой водный путь Янцзы», «Новый сухопутно-морской коридор» и магистрали, связывающие Китай с Центральной Азией и Европой), должны укрепить интеграцию внутренних регионов в общенациональные и трансъевразийские коммуникации[13]. В-третьих, в качестве стратегической выделяется задача по созданию энергетического и ресурсного резерва во внутренних районах. Это включает меры по строительству соответствующей инфраструктуры хранения таких ресурсов, как уголь, нефть, природный газ, литий и редкоземельные металлы, а также их переработки[14].
Помимо ядра «стратегического внутреннего района» (Сычуань, Чунцин) в китайской литературе выделяются также территории со статусом «резервных баз». Наиболее часто описание применяется к провинции Гуйчжоу. Задача региона – обеспечить пространство для строительства «баз резервирования» энергоресурсов, минералов, больших данных, ключевых комплектующих, материалов и оборудования. В докладах о работе местного правительства Гуйчжоу характеризуется как «национально значимая резервная промышленная база» (全国重要的产业备份基地)[15].
Данные о планах развития территорий на 15-ю пятилетку говорят о предстоящем расширении списка «резервных баз» и т.н. «поддерживающих районов», призванных обеспечивать функционирование промышленности «стратегического тыла». Есть признаки конкуренции китайских провинций и муниципалитетов за участие в соответствующих программах. В частности, на это претендуют приграничные с Россией регионы – автономный район Внутренняя Монголия и провинция Хэйлунцзян[16].
Совершенствование системы управления материальными резервами
Одним из важных приоритетов является реорганизация системы управления стратегическими резервами и наведение порядка в этой сфере. 1 июня 2024 г. вступил в силу «Закон о национальной продовольственной безопасности», 1 января 2025 г. – «Закон КНР об энергетике», 1 июля 2025 г. – «Закон о минеральных ресурсах».
На основе выводов, сделанных во время пандемии COVID-19, в период 14-й пятилетки также перестроена система экстренного реагирования[18]. Ключевое направление – формирование устойчивой многоуровневой модели управления, в рамках которой центральные органы отвечают за стратегическое планирование, межрегиональную координацию и ведение единой цифровой платформы, регионы – за оперативное развертывание ресурсов и исполнение планов на местах. Работа на этом направлении включает формирование профессиональных аварийно-спасательных команд, создание стандартных командных пунктов и унификацию планов реагирования по типам и уровням ЧС.
В рамках реформы экстренного снабжения сформирована пятиуровневая сеть резервных хранилищ – от национального до сельского уровня[19]. Она охватывает центральные, провинциальные, городские, уездные и поселковые склады. Государственные резервы дополняются корпоративными запасами. Предприятия участвуют в сети, размещая резервы на собственных складах, резервируя мощности под экстренный выпуск и заранее заключая договоры на поставку в случае ЧС.
17 января 2026 г. Госкомитет по развитию и реформам опубликовал проект «Закона КНР о безопасности государственных резервов»[20].
Сейчас в Китае отсутствует единый базовый и комплексный закон, который бы в целом регулировал управление всеми видами резервов. Работа над законом была включена план в 2023 году. Его ключевая цель – повысить способность государственных резервов обеспечивать национальную безопасность.
Проект закона включает девять глав и шестьдесят статей, регулирующих вопросы планирования, приема и хранения материальных резервов, их использования, управление резервной инфраструктурой, надзор и контроль. Также фиксируется официальное определение государственных резервов: под ними понимаются ресурсы, хранящиеся для нужд национального развития и безопасности, включая зерно, другую важную сельскохозяйственную продукцию и средства производства, энергоресурсы, минеральное сырье, важное оборудование и комплектующие, а также специальные материалы для чрезвычайных ситуаций. Закрепляется, что система резервов включает не только материальные запасы, но и резервы мощностей – возможность быстрого развертывания производства, добычи или технологий в случае необходимости.
Ускоренное развитие мобилизационной системы управления с опорой на современные технологии
Власти китайских провинций и городов реализуют программы ускоренного развития инфраструктуры в интересах экономической мобилизации и «народной ПВО»[21] на современном технологическом уровне. Отдельные китайские статьи, описывающие проекты по повышению устойчивости инфраструктуры, делают прямые ссылки на опыт СВО. Среди выводов: необходимость совершенствования систем управления гражданской обороной, систем предупреждения, необходимость повышения уровня комплексной защищенности городов (защитные сооружения, пути эвакуации и т.п.)[22]. Особое внимание обращается на повышение устойчивости критически важных объектов экономики к повреждениям, которые могут быть получены в ходе боевых действий[23]. Среди немногочисленных публично доступных документов о развитии народной ПВО – план Чунцина на период 14-й пятилетки. Соответствующие меры там представлены достаточно широко в качестве четырехуровневой системы защиты: «защита ядра» (сохранение критических государственных функций и управления), «защиты жизни» (укрытие и жизнеобеспечение населения, интегрированные с медицинской помощью и эвакуацией), «защита потенциала» (сохранение экономической и военно-промышленной базы) и «защита функционирования» (непрерывность работы критической инфраструктуры)[24].
Одним из важных приоритетов является реорганизация системы управления стратегическими резервами и наведение порядка в этой сфере. 1 июня 2024 г. вступил в силу «Закон о национальной продовольственной безопасности», 1 января 2025 г. – «Закон КНР об энергетике», 1 июля 2025 г. – «Закон о минеральных ресурсах».
На основе выводов, сделанных во время пандемии COVID-19, в период 14-й пятилетки также перестроена система экстренного реагирования[18]. Ключевое направление – формирование устойчивой многоуровневой модели управления, в рамках которой центральные органы отвечают за стратегическое планирование, межрегиональную координацию и ведение единой цифровой платформы, регионы – за оперативное развертывание ресурсов и исполнение планов на местах. Работа на этом направлении включает формирование профессиональных аварийно-спасательных команд, создание стандартных командных пунктов и унификацию планов реагирования по типам и уровням ЧС.
В рамках реформы экстренного снабжения сформирована пятиуровневая сеть резервных хранилищ – от национального до сельского уровня[19]. Она охватывает центральные, провинциальные, городские, уездные и поселковые склады. Государственные резервы дополняются корпоративными запасами. Предприятия участвуют в сети, размещая резервы на собственных складах, резервируя мощности под экстренный выпуск и заранее заключая договоры на поставку в случае ЧС.
17 января 2026 г. Госкомитет по развитию и реформам опубликовал проект «Закона КНР о безопасности государственных резервов»[20].
Сейчас в Китае отсутствует единый базовый и комплексный закон, который бы в целом регулировал управление всеми видами резервов. Работа над законом была включена план в 2023 году. Его ключевая цель – повысить способность государственных резервов обеспечивать национальную безопасность.
Проект закона включает девять глав и шестьдесят статей, регулирующих вопросы планирования, приема и хранения материальных резервов, их использования, управление резервной инфраструктурой, надзор и контроль. Также фиксируется официальное определение государственных резервов: под ними понимаются ресурсы, хранящиеся для нужд национального развития и безопасности, включая зерно, другую важную сельскохозяйственную продукцию и средства производства, энергоресурсы, минеральное сырье, важное оборудование и комплектующие, а также специальные материалы для чрезвычайных ситуаций. Закрепляется, что система резервов включает не только материальные запасы, но и резервы мощностей – возможность быстрого развертывания производства, добычи или технологий в случае необходимости.
Ускоренное развитие мобилизационной системы управления с опорой на современные технологии
Власти китайских провинций и городов реализуют программы ускоренного развития инфраструктуры в интересах экономической мобилизации и «народной ПВО»[21] на современном технологическом уровне. Отдельные китайские статьи, описывающие проекты по повышению устойчивости инфраструктуры, делают прямые ссылки на опыт СВО. Среди выводов: необходимость совершенствования систем управления гражданской обороной, систем предупреждения, необходимость повышения уровня комплексной защищенности городов (защитные сооружения, пути эвакуации и т.п.)[22]. Особое внимание обращается на повышение устойчивости критически важных объектов экономики к повреждениям, которые могут быть получены в ходе боевых действий[23]. Среди немногочисленных публично доступных документов о развитии народной ПВО – план Чунцина на период 14-й пятилетки. Соответствующие меры там представлены достаточно широко в качестве четырехуровневой системы защиты: «защита ядра» (сохранение критических государственных функций и управления), «защиты жизни» (укрытие и жизнеобеспечение населения, интегрированные с медицинской помощью и эвакуацией), «защита потенциала» (сохранение экономической и военно-промышленной базы) и «защита функционирования» (непрерывность работы критической инфраструктуры)[24].
В марте "Буханочке" исполнилось уже 4 года. Серия выходит практически с начала войны несмотря на всю болтовню про "аниме это плохо".