Человек, избравший жизнь в пустыне, не должен ни на кого полагаться, потому что он не подчиняется ничьей власти. Он пользуется такой полной свободой, что даже не знает, как ею распорядиться: то ли мчаться за газелями, то ли за миражом. Когда он почувствует себя обессиленным и умирающим от жажды, он должен сам себя спасать. Он обязан платить за свою свободу.

Ибрагим аль-Куни (р. 1948) — современный арабоязычный ливийский прозаик, публицист и журналист, происходящий из народа туарегов Сахары. Философ Реза Негарестани называет аль-Куни отцом современной theory-fiction литературы и лучшей версией себя. «Глоток крови» — сборник ранних рассказов аль-Куни, в котором начала разрабатываться главная тема его творчества — пустыня как непостижимый символ бытия. Герои этих рассказов — туареги, исконные жители пустыни, ее кровь от крови. Это люди, знающие пески как никто другой, но и они всякий раз рискуют своей жизнью, отправляясь в сердце Сахары. Пустыня — нетронутое сокровище, оазис созерцания, перешеек между существованием и абсолютной свободой, она всегда привлекала святых и пророков, но также была колыбелью для джиннов, умеющих оборачиваться прекрасными газелями. В пустыне человек способен обрести свою подлинную суть и предать самого себя, за что и будет уничтожен.

Сейчас норма — это просто то, что с амвона проповедуют всякую чепуху. Либо священник не знает богословия и говорит, что это хороший вариант, либо священник начитался каких‑нибудь, блин, Сергеев Булгаковых или, я не знаю, Флоренских, или вот я считаю Осипова тоже еретиком, и начинает говорить с амвона о том, что мы все умрем и будем выбирать куда, в ад или в рай. Кто куда захочет, тот туда и пойдет. И как я должен реагировать на это? Как православный христианин, я должен выйти на амвон и просто свалить его с амвона и сказать: «Ты че, пес». Но никто так не делает, потому что вот эта догматическая традиция давно смешалась, давно утеряна. И сейчас мы просто находимся в состоянии постправославия, то есть у нас нет вероучения.

Книга «Пастыри и постройки» посвящена эволюции приходской жизни в России последних тридцати лет. В центре внимания — то, как Церковь присутствует в общественном пространстве, и визуально, благодаря строительству все новых храмов, и социально, отвечая на актуальные социальные вызовы вроде пандемии. Авторы стремятся выйти за рамки привычных внешних оценок Церкви — экономических или эмоционально-личностных — и закрытого внутрицерковного языка. Книга показывает, как в действительности устроена жизнь приходов, как реформы 2010-х годов изменили епархиальные и приходские практики, как приходы влияют на локальные сообщества и как на клириков воздействует внутрицерковная среда. Основанная на семидесяти интервью с настоятелями, штатными клириками и церковнослужителями из разных регионов России, книга позволяет взглянуть изнутри на повседневную церковную жизнь. Она фиксирует масштабные перемены последних лет и рассказывает о том, какие формы сегодня принимает православный приход и каковы действительные границы соприкосновения общества и Церкви.

Когда‑то я тоже работал и ходил по разным коридорам… пока окончательно не убедился, что все пути ведут одинаково в гроб.

Говорят, писатель Михаил Пантюхов стал прообразом булгаковского Мастера, да и сама повесть странно похожа на «Мастера и Маргариту», вывернутую наизнанку: в психиатрическую клинику попадает героиня, а не герой, повелителем сил тьмы оказывается занудный старик, претендующий на богоподобие, и в финале никто не получит ни прощения, ни вечного приюта.

Михаил Иванович Пантюхов (1880–1910) — канувший в болото неизвестности писатель Серебряного века, водивший знакомство с Брюсовым и Блоком. «Тишина и старик» — главное произведение Пантюхова, послужившее ему же гробовой доской: после выхода книги писатель, тяжело переносивший резкие критические отповеди своему opus magnum, добровольно удалился в больницу для душевнобольных, где вскоре и окончил свои дни.

«Тишина и старик» интересна как дневник человека, пережившего вечные впечатления и сумевшего записать их без рисовки перед самим собой. Экстремальная субъективность — и сила, и слабость этого текста: Пантюхов блуждает исключительно в сумерках собственной души, и в иных местах повести чувствуется настойчивость помешанного, готового закричать от ужаса.