Сегодня припомнились литературные произведения, компактные и исполненные чуда.

Иван Бунин
Муравский шлях

Летний вечер, ямщицкая тройка, бесконечный, пустынный большак... Много пустынных дорог и полей на Руси, но такого безлюдья, такой тишины поискать. И ямщик мне сказал:
— Это, господин, Муравский шлях называется. Тут на нас в старину несметные татары шли. Шли, как муравьи, день и ночь, день и ночь и все не могли пройти...
Я спросил:
— А давно?
— И не запомнит никто, — ответил он. — Большие тысячи лет!

Хорхе Луис Борхес
Легенда о Каине и Авеле

После смерти Авель увидел Каина. Они шли по пустыне, высокие, и видно их было издалека. Они сели на землю, развели костёр и согрели себе еду. Молчали, как всякий уставший после долгого трудного дня.
На небе зажглась одна, ещё никем не названная звезда. Каин сказал брату:
— Прости.
— Я не помню уже. Мы вместе опять. Кто кого убивал, брат?
— Вот теперь ты простил меня, Авель. Забыть — это значит простить. И я постараюсь не помнить.
— Да, мой брат. Лишь пока вспоминаешь — виновен.

Думаю о тезисе Переслегина: на пути к физике необходимо признать существование событий, а это отбрасывает не только солипсизм, но и даосизм.

Как это можно понять?

Физика и Путь -- Путь как присущее качеству времени изменение субъективных состояний -- несовместны.

Фрейдист же не спешил, не торопился, не суетился, а посвящал Офелии много времени, пытался выведать ее сны и искал другую, еще более удобную лазейку, чтобы проникнуть в ее душу.
- Вы утверждаете, что вы книга, - спрашивал он ее мягким, приятно-ласковым голосом, - ну, а что вы при этом чувствуете? Гнев? Радость? Печаль? Удовольствие?
Офелия отвечала устало, но с оттенком иронии, что книга доставляет гнев, радость, печаль или удовольствие другим, но вряд ли самой себе, по той простой причине, что она книга.

Геннадий Гор, "Изваяние"

Книга неровная, горячная. Мечта об ушедшей юности, об избавлении от смерти.

Смешались вечность и миг, девушка и книга, и время распалось на страницы, где вечный человек неотличим от знака, а знаки настолько очеловечились, что тоже стали кентавром.

В романе "Изваяние" не хватает эроса, страсти, одна суета сует. Провокация -- лишь в образе девушки под дождём. Офелия, девушка-книга, и её платье намокло. Этого достаточно, чтобы она в романе несколько раз выходила замуж. Доминирует же быт, бытовые соображения: прописка, сковородник со сковородкою, работа машинисткой.
Ср. "Поднятая целина":

Она в одной рубахе прыгнула с кровати к висевшему на гвозде мужнину полушубку, вытащила из кармана не круглые, стягивающие икры резинки, а городские, с поясом, обшитые голубым. Давыдов видел ее, отраженную
зеркалом: она стояла, примеряя на своей сухого литья ноге покупку, вытянув мальчишескую худую шею. Давыдов в зеркале видел излучины улыбки у ее вспыхнувших глаз, негустой румянец на веснушчатых щеках. Любуясь туго охватившим ногу черным чулком, она повернулась лицом к Давыдову, в разрезе рубахи дрогнули ее смуглые твердые груди, торчавшие, как у козы, вниз и врозь, и она тотчас же увидела его через занавеску, левой рукой медленно стянула ворот и, не отворачиваясь, щуря глаза, тягуче улыбалась. "Смотри, какая я красивая!" - говорили ее несмущающиеся глаза.
Давыдов грохнулся на заскрипевший сундук, побагровел, пятерней откинул со лба глянцевито-черные пряди волос: "Черт знает! Еще подумает, что я подсматривал... дернуло меня вставать! Еще взбредет ей, что я интересуюсь..."

Павел Васильев
Переселенцы

Ты, конечно, знаешь, что сохранилась страна одна;
В камне, в песке, в озерах, в травах лежит страна.
И тяжелые ветры в травах ее живут,
Волнуют ее озера, камень точат, песок метут.

Все в городах остались, в постелях своих, лишь мы
Ищем ее молчанье, ищем соленой тьмы.
Возле костра высокого, забыв про горе свое,
Снимаем штиблеты, моем ноги водой ее.

Да, они устали, пешеходов ноги, они
Шагали, не переставая, не зная, что есть огни,
Не зная, что сохранилась каменная страна,
Где ждут озера, солью пропитанные до дна,
Где можно строить жилища для жен своих и детей,
Где можно небо увидеть, потерянное меж ветвей.

Нет, нас вели не разум, не любовь, и нет, не война,
Мы шли к тебе словно в гости, каменная страна.
Мы, мужчины, с глазами, повернутыми на восток,
Ничего под собой не слышали, кроме идущих ног.

Нас на больших дорогах мира снегами жгло;
Там, за белым морем, оставлено ты, тепло,
Хранящееся в овчинах, в тулупах, в душных печах
И в драгоценных шкурах у девушек на плечах.

Остались еще дороги для нас на нашей земле,
Сладка походная пища, хохочет она в котле, —
В котлах ослепшие рыбы ныряют, пена блестит,
Наш сон полынным полымем, белой палаткой крыт.

Руками хватая заступ, хватая без лишних слов,
Мы приходим на смену строителям броневиков,
И переходники видят, что мы одни сохраним
Железо, и электричество, и трав полуденный дым,

И золотое тело, стремящееся к воде,
И древнюю человечью любовь к соседней звезде…
Да, мы до нее достигнем, мы крепче вас и сильней,
И пусть нам старый Бетховен сыграет бурю на ней!

В этом стихотворении Павла Васильева эроса -- стремления, страсти и даже ярости -- больше, чем во всём романе Гора.

О себе:
Иван Валерович Мясов, безработный.

В пространстве -- находимся. Вот я: тело моё шевелится, следуя моей воле, и страдает, не следуя. По утрам я иду по делам, перемещаясь.

Во времени -- преображаемся. Я есть только миг, здесь и сейчас. Преображение -- происходит, я оно не нужно.