ну мой

че за ебака

мне просто интересно почему его не расплющило под вертолетом

месиво продолжается. а через два часа у нас еще и пизделовка с какой то летающей хуйней с пиздой на животе, напоминаю!!

боже блять просто вытащите верлена, я прошу

дост на хэллоуине мумия это теперь канон

кто там спрашивал где коля гоголь))

бежит от бсд фд

марк заебал, все для тебя

♡️ ♡️ ♡️

— Ты трахаешься с Накахарой?

Шея безбожно грязная. От Гоголя пощады ждать нет смысла – не хочется. Он искусает, запятнает, присвоит – лишь на эту ночь. Горячее дыхание – лава, горячие поцелуи – амброзия, да черт знает, что сильнее.

Удовольствие? Боль? Удовольствие от боли?

— Было дело.

Толчки резкие, сильные, жаркие, низвергающие в ад страсти и простого желания оргазма. За это Осаму его и любит – под Гоголем можно чертовски охуенно забыться, Гоголю можно отдаться, зная, что в постели он заставит принадлежать себе без остатка, а вне нее претендовать даже не подумает.

И правда, разве это стоит того чтобы сковывать себя наручами отношений лишь ради собственничества, что превратится в пепел спустя жалкие месяцы? К черту лишать себя свободы, охуенных любовников и секса?

Осаму толкает в плечи внезапно, опрокидывает на постель, заставляя дерево жалобно скрипеть. Залихватски волосы назад зачесывает ладонью, прекрасно зная, что они упадут на лицо уже через минуту, и седлает чужой член, упираясь ладонями в широкую грудину.

— Скажи, что я лучше.

Он не жалеет тела, своего, чужого, он впивается ногтями в кожу, почти раздирая ее на кровавые лоскуты, он раз за разом насаживается до основания и лишь минимально щадит силы, чтобы на подольше хватило. Единственное, о чем жалеет Гоголь – в иной позе открылся бы вид послаще, но какие монут быть в голове мысли, когда эта узкая задница сжимает его член сильнее, чем стоило бы, выбивает воздух с каждым движением, а припухшие от поцелуев губы раз за разом роняют сладкие стоны.

Осаму был прекрасен – разве можно это отрицать? Сучий придурок, которого трахала половина окружения Гоголя, и не только оно – он готов поставить на то, что с каждым знаком через куда меньше чем пять рукопожатий. Но сейчас, будучи глубоко в нем, Гоголь не мог осуждать их.

Кто в этом мире будет отказываться от удовольствия, краткого, как вспышка фотоаппарата на минимальной выдержке, но какого-то черта так любимого почти каждым человеком на планете?

— Тебя похвалить что ли?

Гоголь вскидывает бровь, фыркает, но в бедра вжимается пальцами до боли, властно корректирует темп, заставляет всхлипывать – от чего? От всего. Осаму кажется, что это головокружение скоро свалит его к черту, что он задохнется, но эта смерть будет самой сладкой из всех, что он мог себе представить.

— Хочу знать, что со мной тебе трахаться нравится больше, чем с ним.

Глупо, идиотски, раздражающе, хочется лишь закатить глаза – Гоголь перебирается ладонями на узкую талию, сжимает, выбивая воздух из легких, и опрокидывает обратно на постель. Запястья его рукой вжимаются в постель больно, тело – тоже, а напряжение внизу живота становится почти болезненным.

Возбуждает. Осаму совсем не стесняется – Гоголь нависает сверху грозовой тучей, да и тело пронзает словно молниями, и это именно то, чего он ждал. Резкие толчки внутрь возобновляются моментально, и Осаму остается лишь сцепить лодыжки за чужой спиной и прогибаться, надламывая брови и упорно подаваясь бедрами ближе, заставляя вбивать свое тело в постель до скрипа – то ли дерева, то ли костей.

— Тебя трахать намного лучше.

Горячий выдох на ухо пускает волну дрожи – очередную по телу, и глаза жмурятся довольно, и губы изгибаются сладко. Врет – оба знают, безбожно врет, но как будто Осаму было какое-то дело до честности ответа. Чуя горячий, Чуя гибкий, у Чуи сладкий голос, красивое тело и лицо, соблазнительно распадающиеся по постели рыжие локоны – они оба знают, насколько это сексуально. Зато Осаму податливый, Осаму узкий и звонкий – и кто же в итоге лучше?

Ответа не знает и сам Гоголь. Но наплевать ему настолько, что он не думает об этом. Он наплетет чего угодно, если так добьется своих целей, но сейчас от него ничего и не ждали.

Горячее удовольствие наконец накрывает огромной волной, наконец позволяет забыться и распасться на части – Осаму впивается ногтями в спину, размыкает губы в немом стоне, охает, когда Гоголь сжимает его до треска костей.

Они оба запачканы, похотью, спермой, страстью, грехами, но эта грязь слишком сладка чтобы отказаться от нее.

— правила прежние. две правды, одна ложь.

я сижу напротив тебя.
мой контейнер с линзами на тумбочке рядом с нашей кроватью.
я всегда буду с тобой рядом.

— твой контейнер в моем кармане и он пустой.

— врешь.

— шучу. слишком очевидная ложь.

— твоя очередь.

— хм...

я сижу напротив тебя.
я люблю пудинги.
я люблю тебя.

— не думал, что ты любишь пудинги.

— не пробовал ни разу в жизни.