#writober_40
день 13. контрольная по латыни.

🌟🌟🌟🌟🌟

— Я не улавливаю вообще ничерта. Он слишком быстро говорит... Ну я ведь не носитель.

Оскар снова роняет голову на руки и испытывает желание выкинуть все тетради и учебники из окна. А заодно и того, кто решил, что изучать латынь будет очень увлекательным и полезным занятием для студентов.

Но над его душой стоял Гедеон, которому не хватало только указки, чтобы полноценно войти в роль строгого преподавателя. А с другой стороны сидел погано насмешливый Люмьер – вот у кого с языками точно все было просто прекрасно, но вместо помощи он только и делал, что насмехался.

— Я не понимаю его речь. Хоть убей, — страдальчески продолжает, поднимая на Гедеона глаза. Позволять ему убивать, даже в качестве речевого оборота, было очень опасным решением, только вот Оскару уже было, мягко говоря, по боку. Может хоть смерть будет уважительной причиной, чтобы не появляться на завтрашней контрольной по латыни?

— Это же легчайше, Оскар... Если у тебя проблемы с этим аудированием, то я боюсь спросить, как ты собираешься идти на контрольную.

И правда. Пока они тренировались по относительно легким записям, однако по-хорошему уровень понимания устной речи у студентов их возраста уже должен быть гораздо выше...

— Pereo ut nix prae oсulis tuis...
Amor non celantur in cor.
Ab eo salvabit miserum quis?
Ab illo amore salvabit amor¹, — влезает Люмьер, и на него тут же обращается две пары укоризненных глаз.

Оскар, честно говоря, из всего вычленил только уже въевшееся в подкорку сознания «amor» и еще пару знакомых слов, но общий смысл коварно ускользнул от него. Зато от Гедеона – нет, потому что он закатывает глаза и кидает в Люмьера скомканным листком бумаги, одним из неудачных черновиков Оскара.

— Не выступай вообще. Сам помогай, раз такой умный, романтик несчастный, — закатывает глаза Гедеон, а Люмьер вместо того, чтобы отпираться, вытаскивает из-под рук Оскара учебник и пролистывает его.

— Да с легкостью, — заявляет, вчитываясь в строчки, и ногой, неглядя, разворачивает кресло Оскара так, чтобы они оказались лицом друг к другу. — Давай, я говорю, ты переводишь.

— Только не торопись, а...

Люмьер, кажется, его уже не слушает. Глаза бегают по строкам в книге, но взгляд слишком небрежный – Оскар, правда, не обращает на это внимания.

— Passer, deliciae meae puellae,
quicum ludere, quem in sinu tenere,
cui primum digitum dare appetenti
et acris solet incitare morsus...²

— Стой-стой-стой. Мы поняли, что ты знаешь поэзию, хватит выступать!

Оскар – праведно возмущенный – выходку Гедеона повторяет и запускает в Люмьера – смеющегося поганца – еще одним скомканным бумажным листом. По глазам видно – тому откровенно весело, слишком халтурно книгой себя прикрывает, да только в лоб получает все равно.

— А что тебе не нравится? Вы же не уточняли. Какая разница, что переводить, все равно на слух.

— Поэзия сложнее, — сухо вклинивается Гедеон, стоящий за плечом Оскара с таким видом, словно готов прямо сейчас выкинуть Люмьера в окно – благо не делает это. — У тебя учебник в руках. Зачитай какой-нибудь простой текст. А ты, Оскар, к столу повернись и записывай.

Порой он чувствует себя единственным взрослым в этом детском саду.

Оскар и правда поворачивается писать.

— In horto sedemus. Sol splendet... Ventus tecum ludit et capillos tuos movet. Rosae florent, sed nullum flos est pulchriorem quam tu. Si nox veniat, sidera videamus. Tibi proximus esse velim.³

Люмьер говорит спокойно, ровно, не так быстро, как преподаватели, но Оскару сейчас самое то. Только почему-то с каждой фразой он все равно пишет все медленнее, поглядывает на Люмьера краем глаза, а потом и вовсе роняет ручку на стол.

— Ты уверен, что это текст из учебника? — Оскар хмурится, и по подлейшей коварной улыбке Люмьера ясно все становится и так.

— Нет конечно. Это импровизация, основанная на моих глубоких чувствах к тебе.

Оскар краснеет – подумать только, Вотермил и краснеет, – то ли от смущения, то ли от желания дать-таки Люмьеру по лицу, а Гедеон страдальчески возводит глаза к потолку.

— Прямо перед моим хэппимилом...

#writober_40
день 14. в тихом омуте черти водятся.

🌟🌟🌟🌟🌟

Захватить воздух губами. Жадно, словно выброшенная на берег рыба. Распахнуть глаза – сплошной туман, лесной, густой, лишь с проблесками света. Хриплая попытка вздоха – подняться, дернуть руками, в которые впиваются веревки, откинуться назад и выгнуться в спине.

Оливер чувствует себя беспомощно среди океана чувств.

Эллиота много – со всех сторон его руки, его губы, его вздохи, его голос, его член. Оливер мечется, задыхаясь, пытается сделать хоть что-то – не позволяют.

Он во власти ангела. Ангела со светлыми, длинными волосами, аккуратными руками, нежным голосом и взглядом. Ангела чарующего, истинного, чистого – ангела, которого он боялся и касаться лишний раз, лишь бы не рассыпался.

Ангел сам его коснулся. Опутал веревками тело, грудь, сдавил горло неожиданно сильными руками, целовал жадно, глубоко, двигался – тоже, заставляя терять сознание и снова приходить в себя, метаться, но не сдвигаться с места ни на сантиметр, прогибаться, тянуться, принимать.

Оливер ждал, что его ангел будет нежен – мягко исследовать, гладить, касаться, укрывать поцелуями тело и душу, любить. Любить чисто и нежно – но ангельская любовь оказалась сумасшедшей, выжимающей душу и тело до последней капли, жадной, собственнической, присваивающей, горячей.

Но такой бережной.

Эллиот не причиняет боли – Эллиот говорит, спрашивает, уточняет, нежно гладит лицо, вглядываясь в глаза и ища там уверенность, что все действительно хорошо, а в следующий момент властно овладевает телом, давая лишь привыкнуть к члену, сжимает горло, двигаясь внутри ритмично, и пятнает грудь. Эллиот тянет веревки, которыми опутал тело Оливера, давит на обнажившиеся нервы, каждое чувство, по-блядски обострившееся сейчас, кусает кожу, сминает губы, и все мольбы, так рвущиеся с уст, теряются в пустоте.

Оливер хочет сойти с ума и его это делать заставляют, но не дают сбежать, не дают задохнуться, уйти во мрак, чтобы очнуться снова от горячего огня во всем теле – вовсе не снаружи, нет, внутри, и черт знает, как его тушить.

Оливер думал – Эллиот нежный, чистый ангел, но прямо сейчас Эллиот склоняется над ним совершенно по-дьявольски, сжимает тело до следов, царапин, берет его до сладостной истомы и ловит каждый стон губами.

Наслаждается этим и тянет Оливера за собой туда, где грязь и похоть становятся мечтой.

Всхлип, шумный, молящий – руки сведены за спиной, царапают матрас, сбивают простыню. Оливер молит – молит обо всем, о чем способен сейчас думать, молит остановиться и молит дать больше, молит развязать и молит взять его целиком и полностью, до сладостной отключки, молит притормозить и молит не сдерживаться, стонет-хнычет имя, молит-молит-молит – Эллиот может лишь снова впиться в его губы, снова не дать дышать, снова заставить задыхаться и обострить этим все чувства, опутать ими мозг и лишить возможности думать связно вовсе.

Эллиот чист и невинен на первый взгляд – но на деле сводит Оливера с ума каждый раз, оказываясь с ним в одной постели. Эллиот двигается изящно и грациозно – а Оливера с жадностью втрахивает в постель, заставляя скулить и не понимать, откуда столько силы в этих руках. Эллиот дарит окружающим смущенные, нежные улыбки – а Оливеру в постели приказывает, властно и твердо, не оставляя возможности ослушаться и заставляя подчиняться столь завороженно. Эллиот демонстрирует всем свои белоснежные крылья – но Оливера в постели накрывает черно-красными, окрашенными их общей жадностью, похотью и любовью – немного запачканной, но горячей, обжигающей, сводящей с ума.

Оливер думал – встречаясь с Эллиотом, он получит нежную любовь, в которой так нуждается временами, простую, но понятную для всех. Но получил любовь – не менее крепкую, но так восхитительно изматывающую, окутывающую с головой, любовь, которая была в сто раз лучше нежности, любовь, которая оставляла его без сил, но в сладчайшей усталости он находил свой покой.

В усталости, приятной боли и контрастно мягких объятиях Эллиота после секса.

— В тихом омуте...

— Демоны водятся. Которых нужно кормить по расписанию.

я могу тысячу раз сказать, что остыла к скэртье, но каждый раз, когда они открывают рот и говорят что-то друг другу, я понимаю, что никогда к ним не остыну, потому что они — моя вечная боль и любовь💔

#writober_40
день 15. голоса на стенах.

🌟🌟🌟🌟🌟

Оливер слушал молча, завороженно словно, слушал, глядя на Джерома снизу вверх, и понимал – вот настоящий низший. Вовсе не в дерьмовом смысле слова, а тот, кто прожил всю свою сознательную жизнь в этом аду, кто мучался и маялся в глубине души своей, кто истинно горит своей свободой, да только что он может сделать?

джером/оливер в самой душе запретных земель – там, где стены кричат так истошно, что даже чистокровные сдаются их зову.

🌟 фикбук 🌟 телеграф 🌟

#песньсорокопута

#writober_40
день 16. мы в ответе за тех, кого приручили.

🌟🌟🌟🌟🌟

— Гедеон... Гедеон, подожди, не уходи. Давай поиграем?

Совсем детский, тихий голосок окликает из-за спины. Неуверенно, но с надеждой, словно опасается чего-то – крика, замаха, удара, просто отказа? – но и одновременно с тем не может просто так отпустить, опустить руки, продолжает звать, продолжает надеяться.

У Гедеона обрывается сердце. Падает с высокого обрыва в пропасть и разбивается в чертовы дребезги.

— Я занят.

Он не оборачивается. Нарочно останавливает себя. Нельзя. Нельзя смотреть. Если посмотрит – потеряется, сдастся, опять сломается, снова все пойдет по пизде. Нельзя смотреть. Нельзя позволять себе чувствовать. Нужно думать мозгами. Ничего больше.

Но Гедеон почти нутром чувствует – Готье смотрит на него, словно потерянный котенок, которого пнул тот, кто парой мгновений назад нежно гладил и обещал забрать. Смотрит и не понимает, искренне не понимает, почему. Гедеон ведь его брат, Гедеон тот, кто всегда был рядом, с самого детства, и казалось, что так и останется рядом до самой старости – Готье искренне этого хотел, тянулся к брату, приходил к нему после ночных кошмаров, делился любимыми конфетами с ним, хватался за него, когда на ночном небе грохотал пугающий гром. Готье любил своего брата нежной, детской любовью, горел ею, и каждый отказ царапал сердце.

Он хочет глупо, по-детски расплакаться. Впрочем, он ведь и правда всего лишь ребенок, только недавно научившийся связно говорить.

— Может тогда... когда ты освободишься? — неуверенно просит, протягивая руку вперед, но так и не решаясь Гедеона коснуться. Гедеон его никогда не бил, никогда и пальцем не трогал, даже тогда, когда вся комната вокруг него превращалась в бардак, но все равно было страшно – страшно, что снова оттолкнут, снова обожгут леденящим холодом и оставят одного.

Так и происходило. И Гедеону тоже хотелось плакать. Только вот он уж точно уже был не ребенок. Как сам себя убеждал. И других вариантов отчаянно не принимал.

Ребенок, отказавшийся от своего детства слишком рано.

— Я не освобожусь. Иди, Готье. Ты уже взрослый. Поиграй сам. Или найди маму. Сильвию. Кого-нибудь!

Готье вздрагивает, отшатывается. Пугается, когда Гедеон голос повышает, и глаза в пол опускает смиренно, с печалью, не положенной таким, как он. Таким детям.

Почему Гедеон кричит? Гедеон всегда был его любимым старшим братом – тем, кто не будет осуждать за слабости, позволит вести себя по-детски, утащит еще одну конфету из вазочки, только чтобы поделиться, поиграет во все, во что только захочется, Гедеон был тем, на кого Готье равнялся, кем хотел быть, с кем хотел быть. Готье так любил своего старшего брата, но старший брат почему-то перестал любить его.

— Хорошо. Я... больше не буду, — тихо шепчет, складывая руки за спиной, но не дожидается реакции даже сейчас – брови хмурит, пытаясь не расплакаться, и убегает, неважно куда, лишь бы только подальше. Подальше отсюда, от этого коридора, от этой комнаты, подальше от Гедеона.

Гедеон все еще хочет расплакаться, как чертов ребенок.

В комнате его ждет Оскар. Оскар, которому он тоже не ничерта не может рассказать, но зато может упасть в объятия и уткнуться лбом в плечо. Они все еще такие юные, все еще дети, но Гедеон уже чувствует себя до невозможности уставшим – только вот идти вперед все равно приходится, пусть и пинками себя поднимая.

— Что случилось? — тихое, мягкое. Оскар нежный, но Гедеон сжимает зубы и мотает головой, не позволяя себе расклеиться даже сейчас.

— Ничего. Все в порядке. Просто... плохой день.

Это его война. Он сам должен отвечать за то, что сделал. За то, что так привязан. За то, что привязал Готье, но бросил на половине пути. За то, что ножиком по сердцу режет, не щадит, царапает, втыкает.

За то, что приручил, а теперь бросает.

#writober_40
день 17. читай книги.

🌟🌟🌟🌟🌟

«Читай книги», — сказал однажды Кэмерон, но Адам тогда лишь лениво послал его нахуй, не желая отрываться от телевизора, на котором, правда, шла какая-то сущая ерунда. Не то что бы ему было интересно – но он пригрелся под боком Кэмерона и со смешками комментировал происходящее, словно смотрел что-то серьезное, а не какую-то хуйню, которую обычно и крутят по каналам, что доступны на Запретных Землях.

«Что, предлагаешь мне стать таким же заучкой, как ты?», — спросил, кажется, тогда Адам, но Кэмерон лишь толкнул его в плечо, не шибко довольный таким сравнением. «Мне просто стыдно иногда с тобой рядом находиться! С твоим позорным матом через слово, аж уши вянут!»

Шутил очевидно – тем не менее Адам с искренним возмущением на лице завалился прямо на Кэмерона, совершенно позабыв о том, что изображал огромную заинтересованность происходящим на экране телевизора, и принялся щекотать его, щипать, кусать, требовать извинений. Кэм забавно пищал и вырывался – знал, что Адам, падла, стойкий к тем вещам, что творит сам, поэтому единственным возможным выходом было пнуть его ногой по яйцам. Но сокровенное тоже отбивать не хотелось – оставалось лишь надеяться на собственную изворотливость и на то, что рано или поздно предоставится возможность выскользнуть из-под этого шкафа.

А закончилось все поцелуем – долгим, тягучим, с легкой остринкой укусов и влагой от их общей слюны. Всегда так кончалось, но ни Кэмерон, ни Адам не были против такого расклада. Наоборот, наслаждались. И забывали к чертям, о чем вообще спорили.

Кэмерон обожал читать. Сколько раз Адама вытаскивали из теплой постели только потому что где-то в очередном полуразграбленном здании обнаруживалась стопка книг, которые Кэмерон еще не читал, поэтому ему срочно надо, чтобы Адам оттащил их к ним домой, пока кто-то другой не дай бог не забрал. «Ты же шкаф, вот и исполняй свое предназначение, носи в себе книжки», — шутил Кэм, а Адам беззлобно грозился отрезать ему часть мозга, которая отвечает за умение читать, чтобы больше голову не трахал. Но приходил. Помогал.

У Кэмерона глаза горели, когда он новой книгой зачитывался. Реально горели – кажется, могли быть основным источником света вместо лампы, когда он читает ночью. Адам никогда не находил в себе сил остановить его, когда видел этот блеск, даже когда понимал, что им вставать рано, а этот придурок вероятнее всего так и не ляжет сегодня, снова утопившись в какой-то истории. Только ворчал, взывая к совести – жаль лишь, что той у Кэмерона не наблюдалось, и все слова, даже попытки целоваться, улетали в молоко.

Слава богу, он хотя бы не дошел до того, чтобы читать, пока они трахаются.

— Что ты нашел в этих книгах?

— Ты просто не ценитель. Каждая книга – новая история. Даже если это какая-то научная энциклопедия. Все равно внутри нее есть ее собственный мир. Мне нравится изучать его.

— Ваш диагноз: вы безнадежно романтизируете жизнь.

— Да пошел ты. А как еще не сдохнуть от тоски на Запретных Землях?

Адам не понимал – но не останавливал никогда. Даже когда свет от лампы бил ему в глаза, а шелест страниц мешал уснуть, потому что Кэмерону приспичило почитать, лежа у него на груди. Даже когда Кэмерон ворчал, что машина слишком трясется и сосредоточиться на буквах не получается, и хотелось просто наворчать в ответ, заявив, что вовсе не прокладывал эти тупые дороги, и вообще читать в машине опасно для зрения. Адам любил, как Кэмерон горит – задумывался даже, как бы протащить его в Центральный район и помочь завести карточку в одной из местных библиотек. Эдакий подарок на день рождения, например. Или просто спиздить пару десятков книжонок, которые он только захочет. Без разницы.

Адам заявлял, что не понимал, считал странностью – и не признавал, что сам бессонными ночами, роняя пепел на уже давно не чистый подоконник, вытаскивал из шкафа, который сам сколотил для домашней библиотеки, какую-нибудь книгу и уходил в чтение, пытаясь понять, что Кэмерон в этом нашел.

Или понимая. И чувствуя, как они сдвигаются друг к другу еще на пару сантиметров, сливаясь крепче интересами и душами.

я подыхаю, винскливы ДАЖЕ НЕ СКРЫВАЮТ того что у них дикая ревнючая война за леона

умоляю, мальчики, просто поцелуйте его с двух сторон уже... леон любвеобильный, его на всех хватит 😭