#writober_40
день 27. все ради любви.

🌟🌟🌟🌟🌟

«Люблю, как звучит пианино. Я бы сыграл ему на скрипке в аккомпанемент», — сказал однажды Эллиот, а Готье с тех пор не расставался нотами, несмотря на то, что каждый звук напоминал ему о временах, когда мама была еще жива.

Эллиот обронил совсем мимолетно, в нежно-бессмысленном разговоре, пока ему бережно перебирали волосы, а Готье почему-то запомнил и захотел. Загорелся почти – таким же нежно-бессмысленным пламенем, которое медленно поднималось в глубине груди, подталкивая то и дело. Когда он в магазине стоял, разглядывая нотные ряды в самоучителях. Когда впервые бочком вполз в комнату, где это пианино находилось. Когда касался черно-белых клавиш задумчиво, поочередно из них звуки извлекая и прислушиваясь. Когда пытался играть гаммы, доверившись интернету, который говорил, что этим надо заняться в первую очередь – и играл долго, упорно, выбирая моменты, когда к нему точно никто не войдет. Долго, пока пальцы не начинали ныть. А когда начинали – замедлялся, останавливался. Прекращал выматывать себя и начинал подбирать мелодии на слух.

Было нужно что-то нежное. Что-то эллиотовское. Ни одна из тех мелодий, что подбирал интернет, не подходила под то, что слышать хотелось – каждый раз, играя неумело по все новым нотам, Готье бросал на полпути, потому что заранее понимал – не то.

Все не то.

Он позвал Эллиота в эту комнату в его день рождения.

Кроме них – никого, в коридорах даже. Готье плевать, что о Лафарах думают вокруг, что о Лафарах думает отец, но сейчас даже на руку, что каждый, видя Эллиота в коридорах дома, старается сторонкой обходить те комнаты, куда его приводят.

Эллиоту не было обидно. Разве что немного. Но Готье каждый раз все так умело сглаживал, что приходить хотелось все равно.

— Зачем мы здесь?

В бледном свете недавно взошедшей луны витающая пыль нашептывает на ухо все секреты этого места. Рассказывает, из-за чего оно столь особенное – иначе Эллиот не может пояснить, почему чувствует странное благоговение от каждого шага по паркету, словно его пускают в какое-то особенное место, почти что в сердце.

А может даже большее, чем сердце.

Готье не отвечает. Облизывает губы задумчиво и открывает крышку, стараясь не шуметь. Отчего-то не хотелось. Хотелось тихой нежности.

— Скрипки конечно нет, но... просто послушать ты ведь не будешь против?

И клавиш касается. Бережно, нежно, извлекая каждый звук с особой осторожностью и мягко их сплетая в ровную череду. Позволяя разлиться мелодии по всей комнате, отдаваясь эхом, но это эхо лишь сладко дополняло, создавая ощущение, словно он здесь не один играет – словно целый оркестр здесь собрался ради одного лишь Эллиота.

Только ради него. И Готье старается лишь для него.

Эллиот чувствует. Чувствует и не смеет сдвинуться с места.

Готье играет сосредоточенно, но легко – словно не сел за пианино впервые лишь пару месяцев назад, словно не ругал себе под нос все непонятные ноты, которые отказывались гармонично складываться в фигуру Эллиота, словно оттачивал это умение не всего лишь жалкие пару недель, понимая, что если ошибется – опозорится. Может быть Эллиот и не заметит, но для самого Готье это будет финишем.

Эллиоту неважно. Эллиот следит за его лицом. Говорят, что музыканты в моменты, когда играют на своем инструменте, выпускают из себя все чувства, позволяют свету их увидеть, разливают нежным потоком – раньше он не видел такого, не видел себя со стороны, зато теперь чувствовал в абсолюте. Жадно вбирал все чувства Готье и знал – они лишь для него одного.

Ему положено их сберечь.

Мелодия стихает медленно, так же плавно, как струятся волосы Эллиота, когда он распускает аккуратный пучок после сна. Плавно, лишние пару мгновений отдаваясь от стен, прежде чем умолкнуть совсем. Готье поворачиваться не спешит. Убирать рук с клавиш – тоже.

— Не знал, что ты умеешь играть на пианино.

— Умею, — тихо откликается, а после поднимает глаза на Эллиота, стоявшего за плечом. — Просто оно звучит как ты.

Ему не нужно знать, что ради нежной песни Готье пришлось переступать через свою скорбь. Ему нужно лишь быть любимым.