#writober_40
день 28. разбитая гитара.

🌟🌟🌟🌟🌟

Леон знал, что гитары хрупки.

Гитары кажутся крепкими внешне – большой корпус, который отзывается забавным звуком, если по нему похлопать, грубые струны, на которых невозможно играть руками, не стерев кожу на пальцах, но те, кому игра на гитарах была дорога, находили выход или терпели.

И знали, что это впечатление ошибочно.

Струны рвутся, стоит их неаккуратно подкрутить, медиаторы тоже их ранят, если играть недостаточно осторожно, а то, что падает в корпус, в самую душу, вытащить обратно уже очень сложно, несмотря на то, что каждое движение царапает внутренности и причиняет боль.

Леон знал, что гитары – не его.

Когда-то он держал одну в руках, еще будучи ребенком. Но детство не оправдывало то, что он нарочно оборвал все струны, сцарапал лак и краску с основания, надломил гриф, сломал колки, так еще и забрался внутрь корпуса и отказался оттуда выбираться.

В мире, где все люди – музыкальные инструменты, сложно чинить себя, если кто-то сломает. Разве это нужно кому-то, когда у всех и так своих проблем множество? Сам виноват, что доверился тому, кто в итоге тебя разломал. Виноват сам.

Леон знал, что его гитара не винила себя, а винила его. Они оба винили его и оба были правы.

Его гитара прямо сейчас сидит напротив, перед костром, вместе со своими друзьями, и распевает песни, даже не скрывая того, что немножко под шафе. Все равно сейчас здесь нет никого, кроме первокурсников и парочки особо инициативных старшекурсников, которые взяли на себя ответственность организовать это своеобразное посвящение где-то на окраине территории Академии, с костром, зефиром на палочках, купанием в озере и громкими песнями.

Как только их еще никто не заметил? А может префекты знали, но тактично закрывали глаза, прекрасно зная, что подросткам невозможно запретить развлекаться, и лучше уж быть в курсе того, что они не творят ничего сверх меры, чем потом обнаружить, что они все посворачивали себе шеи, пытаясь что-то вытворить тайком.

Леон думал – ему стоит развлечься вместе со всеми, присоединиться к своей неизменной компании, отдохнуть, но все равно продолжал сидеть немного поодаль от остальных, и кутаться в кофту, сквозь которую все равно пролезал коварный и холодный ветер. Он взгляда не отводил от гитары, чьи струны перебирали быстрые пальцы – пальцы Клива, который и был его гитарой. Иронично выходит, не правда ли?

Леон думал – все то, что он изломал еще тогда, давно, в школе, уже не починить. Каждый раз, когда они встречались взглядами, он видел каждый скол, что оставил собственными руками, видел неаккуратно подвязанные струны, знал – часть его все еще болтается где-то внутри корпуса и царапается, то ли пытаясь выбраться, то ли напротив, сгруппироваться, чтобы не причинять боли больше, но делая это очень неудачно.

Леон думал – как хорошо, что Клив нашел тех людей, которые помогли вернуть все на круги своя.

Потому что сейчас весь корпус покрыт идеальным слоем гордо блестящего лака, а внутри него, кажется, нет ничего, что мешало бы жить. Потому что на грифе ни единого следа от старых трещин, все колки на месте, а на них накручены идеально натянутые новые и крепкие струны.

Леон был искренне счастлив, что его Клива починили, ведь сколько бы он его не разглядывал, найти следы старых ран не удавалось.

И ему хотелось надеяться, что все и правда наладилось, а не оказалось запрятано где-то в глубине души, куда никому лезть не дозволено.

Поймав взгляд Клива, он пару мгновений держал контакт, а после отвел глаза. Знал, что лишь бередит душу одним своим присутствием, одним напоминанием о себе.

Знал, что в их памяти об общем прошлом останется только разбитая гитара со стыдливо лопнувшими струнами, и ничего более им не светит.

Был уверен в этом – но отчего-то после того, как Клив коротко бросил своим друзьям, что отойдет покурить, сдал гитару Винсенту и прошел в сторону реки, на плечах у Леона в одно мгновение оказалась теплая куртка с его запахом, согревающая лучше, чем костер.

Быть может, однажды у Леона появится еще один шанс сыграть на этой гитаре, если он пообещает не сломать ее снова.