хорошо меня все еще убивает тот факт что гурен БУКВАЛЬНО пожертвовал нахрен ВСЕМ МИРОМ ради пятерых друзей??? ок да??? блять да он долбоеб но блять я просто я ох бляяять
и мысль о том что шинья- ну- можно я не буду продолжать мне слишком плохо, я слишком люблю это, пусть и для меня это все скомкано достаточно, все равно черт возьми ВСЕМ МИРОМ РАДИ ПЯТЕРЫХ ДРУЗЕЙчетырех друзей и мужа*
и мысль о том что шинья- ну- можно я не буду продолжать мне слишком плохо, я слишком люблю это, пусть и для меня это все скомкано достаточно, все равно черт возьми ВСЕМ МИРОМ РАДИ ПЯТЕРЫХ ДРУЗЕЙ
❤2
а еще мне все еще смешно с того что гурен буквально возлюбленный махиру, а шинья – ее жених
кажется здесь лишней должна быть совсем не махиру, но-
кажется здесь лишней должна быть совсем не махиру, но-
❤2
это такой пиздец когда и у серафима и у бсд главы одновременно выходят
я разрываюсь куда смотреть куда смотреть
но хотя бы переводы в разное время
я разрываюсь куда смотреть куда смотреть
но хотя бы переводы в разное время
❤3
#dostozaiweek
день 5 (свидание в ванной)
От воды поднимается пар, а зеркала уже давным-давно запотевшие – нарочно будто хочется друг друга сварить к чертям, понаблюдать, кто продержится дольше в этом обжигающем кошмаре. Сидят друг напротив друга, взгляды глаза в глаза, а в пальцах по бокалу вина – исключительно маленькое дополнение веселья ради.
Дазай ногу вытягивает, ведет верхней частью ступни по ноге Достоевского – от колена и по бедру, все выше и выше, останавливаясь лишь у самого его основания. Достоевский – сама невозмутимость, даже не смотрит на ногу, лишь на Дазая, и только мимолетно можно почувствовать слегка напрягшиеся мышцы. Ступня с бедра на живот перебирается, давит несильно, опускается вновь ниже – Дазай безбожно дразнится, нарочно касаясь лишь вокруг, но никак не нужных мест. А свободной рукой ведет по своим ключицам, пуская по ним капли горячей воды, царапает несильно, оставляя быстро исчезающий след, смотрит с вызовом.
Тишину нарушают лишь редкие всплески воды от движений – это Дазай усаживается удобнее и Достоевского подталкивает сделать то же самое, по сути-то не оставляя варианта воспротивиться, и Достоевский все же делает это, моментально чувствуя, как чужая нога соскальзывает ниже, упираясь во внутреннюю сторону бедра.
— Только так? Теряешь хватку? — хрипло произносит, бровь вскидывает с легким вызовом и делает небольшой глоток из своего бокала, взгляда, однако, и не думая отводить.
— Ты слишком плохого мнения обо мне, Фе-едор, — сладко тянет.
Дазай глазами сверкает, прекрасно понимая, что Достоевский делает – но все равно принимает вызов, ногу убирает и перебирается ближе, садясь Достоевскому на колени. На воде поднимаются волны, а верхнюю часть груди мимолетом обжигает приятной прохладой от того что она теперь над поверхностью. Правда учитывая то, что в самом помещении порядком душно – не то что бы этого было достаточно.
К тому же Дазай грудью к груди прижимается, оказываясь вплотную к лицу, улыбается с ответным вызовом и лишь мимолетом по губам Достоевского, все еще хранящим привкус вина, языком проходится. В ответ получает все ту же невозмутимость – ох, нет, Достоевский вовсе не бесчувственен, но подобным спокойствием Дазая выводить на еще более активные действия забавно.
Свободная рука сначала цепляется за плечо, а после кончики пальцев опускаются ниже, пробегаясь по груди и ныряя под воды. Гуляет по мокрому телу, царапается ноготками и то ли подается ближе, то ли напротив, отстраняется – Дазая не поймешь, когда он дразнит столь активно.
Рука дергается ненароком, и вино проливается на тело Достоевского – совсем немного, и эти капли почти моментально скатываются по груди вниз, растворяясь в воде, Дазай же за этим следит максимально заинтересованно.
Это... правда приковывает внимание, и именно поэтому он склоняется немногим ниже, нарочито медленно ведет языком по тем местаи, на коих были капли вина парой мгновений ранее, и взгляда не отводит от глаз, сверкая хитростью.
И стоит только слизать все – вздыхает недовольно якобы, хочет было к бокалу приложиться, однако щурится. Не перебивает вкуса в итоге – лишь льет на ключицы Достоевского еще немного алкоголя, на этот раз уже нарочно, припадает к телу куда быстрее, чем в прошлый раз, и слизывает все до последней капли. Достоевский голову откидывает и свободной рукой зарывается в волосы Дазаю, поощряет поглаживаниями по голове, прядки столь любимые перебирает и ерошит – Дазай наигранно недовольно вздыхает, якобы не нравится, но позволяет, даже ластясь к ладони.
Отстраниться толком не дают, когда заканчивает – Достоевский уже сам льет вино на свое тело, одним лишь взглядом намекая вернуться, и это вызывает улыбку хитрую-хитрую на губах.
Отлично, они в расчете, и в этом Дазай уверен, вновь нарочито медленно ведя языком по бледной коже и прикусывая ее.
Совершенно игнорируется тот факт, что вода приобрела бледно-алый оттенок от стекшего в нее алкоголя – сейчас важны лишь тела друг друга, сладкий-сладкий поцелуй, в который непонятно кто кого в итоге утянул, и очень даже яркое намерение жаркого продолжения – куда жарче, чем сейчас в ванной.
день 5 (свидание в ванной)
От воды поднимается пар, а зеркала уже давным-давно запотевшие – нарочно будто хочется друг друга сварить к чертям, понаблюдать, кто продержится дольше в этом обжигающем кошмаре. Сидят друг напротив друга, взгляды глаза в глаза, а в пальцах по бокалу вина – исключительно маленькое дополнение веселья ради.
Дазай ногу вытягивает, ведет верхней частью ступни по ноге Достоевского – от колена и по бедру, все выше и выше, останавливаясь лишь у самого его основания. Достоевский – сама невозмутимость, даже не смотрит на ногу, лишь на Дазая, и только мимолетно можно почувствовать слегка напрягшиеся мышцы. Ступня с бедра на живот перебирается, давит несильно, опускается вновь ниже – Дазай безбожно дразнится, нарочно касаясь лишь вокруг, но никак не нужных мест. А свободной рукой ведет по своим ключицам, пуская по ним капли горячей воды, царапает несильно, оставляя быстро исчезающий след, смотрит с вызовом.
Тишину нарушают лишь редкие всплески воды от движений – это Дазай усаживается удобнее и Достоевского подталкивает сделать то же самое, по сути-то не оставляя варианта воспротивиться, и Достоевский все же делает это, моментально чувствуя, как чужая нога соскальзывает ниже, упираясь во внутреннюю сторону бедра.
— Только так? Теряешь хватку? — хрипло произносит, бровь вскидывает с легким вызовом и делает небольшой глоток из своего бокала, взгляда, однако, и не думая отводить.
— Ты слишком плохого мнения обо мне, Фе-едор, — сладко тянет.
Дазай глазами сверкает, прекрасно понимая, что Достоевский делает – но все равно принимает вызов, ногу убирает и перебирается ближе, садясь Достоевскому на колени. На воде поднимаются волны, а верхнюю часть груди мимолетом обжигает приятной прохладой от того что она теперь над поверхностью. Правда учитывая то, что в самом помещении порядком душно – не то что бы этого было достаточно.
К тому же Дазай грудью к груди прижимается, оказываясь вплотную к лицу, улыбается с ответным вызовом и лишь мимолетом по губам Достоевского, все еще хранящим привкус вина, языком проходится. В ответ получает все ту же невозмутимость – ох, нет, Достоевский вовсе не бесчувственен, но подобным спокойствием Дазая выводить на еще более активные действия забавно.
Свободная рука сначала цепляется за плечо, а после кончики пальцев опускаются ниже, пробегаясь по груди и ныряя под воды. Гуляет по мокрому телу, царапается ноготками и то ли подается ближе, то ли напротив, отстраняется – Дазая не поймешь, когда он дразнит столь активно.
Рука дергается ненароком, и вино проливается на тело Достоевского – совсем немного, и эти капли почти моментально скатываются по груди вниз, растворяясь в воде, Дазай же за этим следит максимально заинтересованно.
Это... правда приковывает внимание, и именно поэтому он склоняется немногим ниже, нарочито медленно ведет языком по тем местаи, на коих были капли вина парой мгновений ранее, и взгляда не отводит от глаз, сверкая хитростью.
И стоит только слизать все – вздыхает недовольно якобы, хочет было к бокалу приложиться, однако щурится. Не перебивает вкуса в итоге – лишь льет на ключицы Достоевского еще немного алкоголя, на этот раз уже нарочно, припадает к телу куда быстрее, чем в прошлый раз, и слизывает все до последней капли. Достоевский голову откидывает и свободной рукой зарывается в волосы Дазаю, поощряет поглаживаниями по голове, прядки столь любимые перебирает и ерошит – Дазай наигранно недовольно вздыхает, якобы не нравится, но позволяет, даже ластясь к ладони.
Отстраниться толком не дают, когда заканчивает – Достоевский уже сам льет вино на свое тело, одним лишь взглядом намекая вернуться, и это вызывает улыбку хитрую-хитрую на губах.
Отлично, они в расчете, и в этом Дазай уверен, вновь нарочито медленно ведя языком по бледной коже и прикусывая ее.
Совершенно игнорируется тот факт, что вода приобрела бледно-алый оттенок от стекшего в нее алкоголя – сейчас важны лишь тела друг друга, сладкий-сладкий поцелуй, в который непонятно кто кого в итоге утянул, и очень даже яркое намерение жаркого продолжения – куда жарче, чем сейчас в ванной.
❤5❤🔥2💋1
Forwarded from где алеха?
верлен смеется, и звёздная трель вторит ему, как песня о битом стекле. песня битого стекла. бокалы и пятна вина. они похожи на кровь в тени, что отбрасывает костер.
птицы замолкают. мир замолкает перед его красотой и безумным упрямством.
рембо не использует способность — не знает о ней ничего, — но мысленно замыкает себя в этой точке и в этом пространстве.
это не воспоминание и даже не сон, но если попытаться произнести вслух слово «реальность», его проглотит луна и повесит в петле на другом конце полумесяца.
искусственный жизни не снятся сны. покалеченная жизнь не помнит себя.
— что ты делаешь?
— потанцуй со мной.
звон бокалов посреди леса — явление такое же, как трупы под гравитационной тяжестью в центре парижа. пугающе, но не удивительно. верлен протягивает рембо руку, пьяный в вине и от вина, оставляет багровые пятна на белой рубашке. это напоминает рембо о чем-то, чего он не помнит. светлая прядь ложится на щеку, а коса — на плечо.
рембо берет его руку, и ему не нравится, что ладонь к ладони ощущается как наждачка. звезды осыпаются — штукатурка и декорация, — а костер разгорается все сильнее. он вот-вот затмит собой свет луны.
но не затмит тьмы верлена.
— что мы делаем?
— чтим память мертвого бога.
рембо выпускает наждачку из рук, и чувство холода превращается в воспоминание. костер все сильнее, до макушку деревьев, но не греет совсем. верлен проливает вино на огонь, и его лицо опаляется. он смеется.
— то, что не является богом, не чтится. и не умирает.
— ах, любовь моя. тогда кого же ты убил в ту ночь?
звезды подползают к их босым ногам, прихрамывая на острых, сверкающих проглоченной бледностью концах. режут верлену лодыжки. это не воспоминание и не сон — это нечто другое.
ловушка пространства, в которую человек с благой целью и любовью до макушек деревьев и луны загнал себя сам.
— мальчика. человека, не бога.
— поль, — зовет его верлен и темнота беззвездного неба рвется с чавкающим звуком, — кого ты убил в ту ночь?
рембо вспоминает, как ему было холодно, когда сидя в промозглой гостинице под трель прохудившейся крыши, он сказал — «дать человеку имя — большая ответственность. человеку потом с этим именем умирать».
рембо вспоминает, как верлен шутил однажды, когда они оба были пьяные и счастливые, когда не было никакого леса, костра и неба, и парижа тоже не было, и мальчика-бога.
«когда-нибудь я умру с твоим именем на бирке своего пиджака».
— тебя. я убил тебя.
верлен смеется.
#rml
птицы замолкают. мир замолкает перед его красотой и безумным упрямством.
рембо не использует способность — не знает о ней ничего, — но мысленно замыкает себя в этой точке и в этом пространстве.
это не воспоминание и даже не сон, но если попытаться произнести вслух слово «реальность», его проглотит луна и повесит в петле на другом конце полумесяца.
искусственный жизни не снятся сны. покалеченная жизнь не помнит себя.
— что ты делаешь?
— потанцуй со мной.
звон бокалов посреди леса — явление такое же, как трупы под гравитационной тяжестью в центре парижа. пугающе, но не удивительно. верлен протягивает рембо руку, пьяный в вине и от вина, оставляет багровые пятна на белой рубашке. это напоминает рембо о чем-то, чего он не помнит. светлая прядь ложится на щеку, а коса — на плечо.
рембо берет его руку, и ему не нравится, что ладонь к ладони ощущается как наждачка. звезды осыпаются — штукатурка и декорация, — а костер разгорается все сильнее. он вот-вот затмит собой свет луны.
но не затмит тьмы верлена.
— что мы делаем?
— чтим память мертвого бога.
рембо выпускает наждачку из рук, и чувство холода превращается в воспоминание. костер все сильнее, до макушку деревьев, но не греет совсем. верлен проливает вино на огонь, и его лицо опаляется. он смеется.
— то, что не является богом, не чтится. и не умирает.
— ах, любовь моя. тогда кого же ты убил в ту ночь?
звезды подползают к их босым ногам, прихрамывая на острых, сверкающих проглоченной бледностью концах. режут верлену лодыжки. это не воспоминание и не сон — это нечто другое.
ловушка пространства, в которую человек с благой целью и любовью до макушек деревьев и луны загнал себя сам.
— мальчика. человека, не бога.
— поль, — зовет его верлен и темнота беззвездного неба рвется с чавкающим звуком, — кого ты убил в ту ночь?
рембо вспоминает, как ему было холодно, когда сидя в промозглой гостинице под трель прохудившейся крыши, он сказал — «дать человеку имя — большая ответственность. человеку потом с этим именем умирать».
рембо вспоминает, как верлен шутил однажды, когда они оба были пьяные и счастливые, когда не было никакого леса, костра и неба, и парижа тоже не было, и мальчика-бога.
«когда-нибудь я умру с твоим именем на бирке своего пиджака».
— тебя. я убил тебя.
верлен смеется.
#rml
❤6
Forwarded from hello darkness my old friend [18+] | dead_traveler (Макс)
У меня фантазия пошла дальше, намного дальше.
Я думаю о том, как Чуя лежит сверху на Гоголе, они оба обнажённые, возбуждённые, с расставленными ногами и подготовленные, и смотрят так... Голодно.
Ждут.
Ждут когда, к ним наконец-то присоединятся.
#bsd
#мысли
Я думаю о том, как Чуя лежит сверху на Гоголе, они оба обнажённые, возбуждённые, с расставленными ногами и подготовленные, и смотрят так... Голодно.
Ждут.
Ждут когда, к ним наконец-то присоединятся.
#bsd
#мысли
❤4🗿1