«Брат, я же вижу, ты трахался»

Каким-то образом всегда выходит так, что лучший фильм года мне удаётся посмотреть в его завершении. «Рука Бога» Соррентино — лучшее, что случалось с итальянским кино со времён Бертолуччи, делая скидку на то, что Бернардо не был дистиллированно итальянским автором, а скорее общеевропейским. Соррентино, хотя и имел присущий художественный стиль, всегда смотрел в зеркало, а видел в нем Феллини. На этот раз ему удалось увидеть в нем всё-таки самого себя, и вовсе не вопреки.

Идиотам, пишущим в рецензиях, что Италия в «Руке Бога» чрезмерно рафинирована, я хочу задать вопрос: а «Москва-Петушки» не чрезмерно рафинированная Россия? А Кустурица — не чрезмерно рафинированные Балканы? А Гессе? А Борхес? А Метерлинк? Эта вереница бесконечна. Другое дело, что Соррентино не позволяет себе уходить в клишированную пошлость наподобие челентановских куплетов, которые всем поперёк горла. Даже Везувий в фильме-посвящении Неаполю не играет опостылую роль святыни.

Религиозная надстройка фильма очевидна и следует из названия и биографии режиссёра. Базис тем не менее модернистски драматичен — всё-таки Паоло воспеватель, но не клирик. Марадона, величайший из футболистов, спас Неаполь, снизойдя на поле стадиона Фуригротта и в Испанский квартал в подобие Иисусу из Назарета, и спас жизнь лично Соррентино в подобие личному ангелу — родители режиссёра погибнут в результате утечки газа, пока молодой Паоло предпочтёт посмотреть игру Марадоны в матче с «Эмполи». Рука Бога в качестве символа стала вполне себе утилитарным крестражем.

Кроме того, особенно притягивает абсолютное отсутствие пафосных рассуждений о роли выбора в жизни подростка, приставших примерно всем современным драматургам. Выбор придёт позже. Смысл молодости — в освобождении. Сперва сексуальном, с престарелой вдовствующей аристократкой эпохи Висконти, а затем — посредством оставления родных пенатов и отправления в итальянскую столицу. Гений — всегда немного пилигрим.

А линия про платоническую, а затем и психотическую, симпатию главного героя, Фабио, и обезумевшей пышногрудой тети Патриции, которую он, само собой, представляет, вторгаясь в «superpussy» престарелой баронессы — образец и смыслового, и визуального конструирования пространства киноязыка, на которое способны нынче пара режиссёров.

И так, о чем это я? Марадона-Бог спас Неаполь, Марадона-ангел спас Соррентино, Соррентино спас кино. Спасёт ли кто-то нас? Очень сомневаюсь. Спасём ли кого-то мы? Даже не надейтесь.

Кстати, вставлю свои пять копеек, хотя они вам и не нужны.

Я знатно охуеваю от восторженных дифирамбов по случаю юбилея Маринетти в среде нацизумеров, ебучих знатоков футуризма по Маяковскому и прочего коллективного элитарного тик-тока. Ибо судят они о Маринетти, как судят о Ван Эйке люди, посмотревшие дайджест от канала «Ещёнепознер».

Маринетти — третьесортный поэт, десятисортный художник, тысячесортный манифестатор, в лучшем случае, уровня передачи «К барьеру». Русскими футуристами он был справедливо послан на хуй и надолго, а воспевали его приезд холуи и псевдооккультисты вроде Мережковского. Когда в Италию пришёл фашизм, а Маринетти исчерпал свой задор размером со спичечный коробок, он придумал всратую аэропоэзию, по сравнению с которой Вера Полозкова — Уильям Йейтс, а Евтушенко — образец независимости и социокультурной отрешенности.

За что я благодарен Красной Армии — то, что знатно напиздили ему под Сталинградом. От полученной раны он не оправился и умер в 1944. Культуре серьезно похорошело.

Гори в аду, Филиппо Томмазо.

Выбрал себе могилу на будущее. Хочу, как у Бодлера на Монпарнасе. Если и быть съеденным червями, то, как минимум, так.

Эрнст Юнгер (крайний справа) и друзья празднуют Новый год.

Доброе утро и томительных прикосновений вам от Эдуарда Вениаминовича💔

Я пойду с вами куда угодно — в
темные кварталы Вест-сайда или в богатые апартменты Парк-авеню. Я пососу вам хуй, поглажу вас всего руками, ласково и любовно буду ласкать ваши половые органы. Я полижу вам пизду, тихо раздвинув ее тонкими ласковыми пальцами. Я добьюсь вашего оргазма и потом уже выебу вас сладострастно, медленно и нежно. На окне будет в это время болтаться какая-нибудь занавеска. А может, это будет на улице, на скамейке в сквере или парке, и от душной беседы мы вдруг перейдем к томительным прикосновениям.

Я не хочу работать, как-то называться и иметь профессию. Я работаю с вами. Я послан на эти улицы, я живу на них, я на них дома. И вы можете встретить меня и сказать мне: «Здравствуй, Эдичка!» И я отвечу: «Здравствуй, сладкий!»