обсудим все, что так долго откладывали! Еще один (последний) раз — о Дэвид Фостере Уоллесе, в контексте тв-ва которого вскользь будет упомянута Симона Вейль; а заодно, почему не всем удается нянчить свою манию величия; к добру ли то, что мы стали реже работать ножницами и канцелярским клеем; что делать, если с тобой заговорили в лесу; а также настроимся на итоги-25, но пока с их подведением повременим.

сегодня в 19-00 МСК
https://youtube.com/live/TzeVrm5JNHU?feature=share

задать вопрос
https://www.donationalerts.com/r/kesperanski
https://news.1rj.ru/str/decheance/1279

Волей счастливого случая стал обладателем номерного экземпляра свежей книги Евгения Алехина. Называется она «Путешествия и сны». В это роскошное издание встроен фотовкладыш, так что, совершая с героями переходы из одного пространства в другое, имеется возможность развеять складывающиеся по мере чтения представления об их (пространств) квазиреальности. При своей настойчивой фактологичности, природа текста обладает странной вязкостью. Как во сне, когда с каждым следующим шагом вперед только глубже проваливаешься в зыби. Ощущение почти клаустрофобное — даром что читаешь травелог. Именно это мне, как не большому любителю путешествий, а тем более соответствующих жанровых текстов с обязательными зарисовками примечательностей, понравилось особенно. На формальном уровне движение здесь почти патологическое. Постоянные перемещения от локации к локации, от пляжа к пляжу, от одного съемного жилья к другому, но авторский цепкий и одновременно отрешенный взгляд чуть запоздало накидывает на видимое свои сети, и благодаря этой задержке, как необъяснимому замешательству при ожидании на ресепшене в отеле или у гейта на вылет в аэропорте, возникает освобождающее ощущение хрупкости всей этой конструкции из бесконечных вещей и фактов, чью непосредственную подлинность ты так долго и мучительно для себя оправдывал.

Заглядывайте завтра на книжную ярмарку Черный рынок! На местном аукционе от меня будет представлена некоторая редкость, обретение которой само по себе может стать эстетическим бунтом. Рекомендую спешить к месту, откуда лот будет выкрикиваться!

На последнем в уходящем году стриме позволим себе бросить через плечо расслабленный и спокойный взгляд. Будет поднят бокал шипучки и предъявлен список литературы, пройденный за отчетный период. А также все на свете будет названо по своему правильному имени.

Сегодня в 19-00 МСК
https://youtube.com/live/o-gWK_7UKVw?feature=share

Задать вопрос:
https://www.donationalerts.com/r/kesperanski
https://news.1rj.ru/str/decheance/1279

Писать биографию Симоны Вейль — вещь почти невозможная для простого смертного. Слишком живо ее присутствие, а выстраданные ею мысли кажутся настолько же современными и своевременными, как и непосильными. Она устремилась к самому краю на обрыве эпохи модерна — откуда полагалось бы бежать. В бездну времени, когда будущего было не разглядеть, она отправила свою философию, в общем-то, простую, как Отче Наш. Чудо, что у нас осталась способность ее различить, и что к имени Симоны устремлено теперь внимание.

Поэтому книгу Роберта Зарецки «Непокорная Симона Вейль» можно только приветствовать, несмотря на некоторые ее странности. Например, автор так травмирован фигурой Трампа, что шлет ему в тексте проклятья ни к селу ни к городу, видимо, желая из-под сени фигуры своей героини погрозить кулачком супостату. Велик и соблазн сопоставлять собственный моральный облик с предъявлявшей к себе запредельные требования Вейль. Так, Зарецки пускается в душнейшие разъяснения, почему он не всегда готов подать нищему, обходящему со своей дощечкой стоящие в хьюстонской пробке автомобили. Чистить себя под фигурой Вейль — значит совершать ошибку, на которую она указывала еще социалистам и экзистенциалистам. Жить в соответствии с долгом — это не выбор, а обязанность. Там, где есть выбор, обитает только тешащее свое самолюбие Эго, а для того, кто открыл свое сердце Благодати, никакого выбора нет, потому что через него на мир смотрит Бог, скажем так.

Вообще, императив: читайте про Вейль и думайте о том, что вы делаете в жизни неправильно — это ловушка, с какой стороны на ни взгляни. Так всегда с максималистами и темпераментными самоотрицателями. Потому обаятельны русские эсеры и толстовцы. Вступающий в заочный с ними спор немедленно выглядит каким-то морально нечистоплотным. «Видно, что вы никогда не голодали», — бросает Вейль Симоне де Бовуар, попытавшейся уточнить, что, кроме хлеба, человеку нужно еще «саморазвитие». Вейль же интересна как парадоксальный мыслитель, как часто сама себя опровергающая, страстно мыслящая натура. Тетради предъявляют ее ненасытный ум, постоянно себя перепроверяющий, противным всякому фарисейству.

Ее мысль афористична. Она открывает перспективы, которые иначе были бы невозможно вообразить. Меня до сих пор занимает ее соображение о том, что несчастье выполняет в жизни ту же функцию, что рифма в поэзии. Или вынесенное Зарецки в эпиграф одной из глав: «Простота, которая делает вымышленное добро бледной тенью, неспособной привлечь наш взгляд, — это непостижимое чудо настоящего добра». Или то, с чем безусловно согласился бы Дэвид Фостер Уоллес: «Моменты остановки, взгляда, чистой интуиции, мысленной пустоты, принятия моральной пустоты. Именно благодаря этим мгновениям бывает возможно сверхъестественное. Кто переносит некоторое время пустоты, тот или получает сверхъестественный хлеб или падает».

В небольшом тексте не охватить всех аспектов короткой, но яркой жизни Вейль. Не вполне удалось это и Роберту Зарецки, которому, и на это неоднократно указывает научный редактор издания, не хватает глубины в осмыслении некоторых ключевых понятий, например, Внимания и Рас-сотворения. Он много пишет о том, как Вейль из убежденной пацифистки пришла к необходимости вооруженной борьбы с нацизмом, но мало или почти ничего о том, как индуизм, буддизм и христианство в поздние годы буквально дали простор ее до этого излишне замкнутой на социальном аспекте мысли. Тем не менее, думаю, ни один прочитавший эту книгу не останется равнодушным. Под обаяние Симоны Вейль просто невозможно не попасть. А дальше уже сам будет волен решать, что ему делать с собственной совестью.

Самое время включить в свои планы-26 поход на концерт макулатуры. Это Ваш шанс уже сейчас ощутить пробивающую тело дрожь от далекого прикосновения к одному из немногих явлений, что способно остановить тотальность времени. Я имею в виду музыку в стиле «реп». Обуздать стихию поможет нам рожденный для этого дела мастер — Феликс Бондарев. Он и музыканты, Леша и Артемий, на сей раз проедут с нами дальше Москвы и Петербурга.

Посмотреть расписание и купить билеты:
https://band.link/makulaturachonyatsky

В книжном отношении по году я двигался суматошными перебежками. Хотя и сдержал обещание не покупать нового, это ни во что не конвертировалось. Наметил прочесть в два раза больше, чем в прошлом, итог — на 10 штук меньше. С художкой дела складывались хуже всего (за исключением Гигантского Архипелага имени Дэвида Фостера Уоллеса, конечно), хотя в основном только ее и читал. Впервые бросил сразу несколько текстов. Например, роман Сола Беллоу «Жертва» и «Чертово дерево» Ежи Косинского. Что касается первого, то по сравнению с этим занудой даже Апдайк кажется остряком, а второй просто безнадежно мрачный тип, тусклый и тяжелый, несмотря на малые объемы. Лучшее из прочитанного здесь, если вынести за скобки ДФУ, «Иисусов сын» Дениса Джонсона и «Детство, биография места» Харри Крюза. Это прекрасные тексты, волшебные и жуткие. Художественные миры мне все менее интересны, и совсем тяжело бывает от нарочитой литературщины. Возможно, чтение художки предполагает какое-то соглашение о доверии с автором, которое мне все меньше хочется поддерживать. Другое дело — эссе и исторический нонфикшен. Тут хорошо было все: дневники Пришвина, «Дом правительства» Юрия Слезкина и «Пламя свободы» Вольфрама Айленбергера, например. Отдельной номинации заслуживает «Элита» Герда-Клауса Кальтенбруннера, показавшаяся мне очень уместной и обнадеживающей. Раз уж я стал фанатом планирования и целеполагания, на будущий год составил приблизительный список того, что хочу прочитать. Из художественной литературы там есть Фолкнер, Пинчон и Кормак Маккарти. Но перед ними чувствую легкий озноб, как перед купелью, а вот на «Старообрядцы-странники между капитализмом, коммунизмом и апокалипсисом» хочется наброситься просто немедленно, не доев порцию салата.

В этом году я многое понял и от многого отказался. А поскольку область моей житейской перспективы и так была завалена всякими бесчисленными и бессмысленными возможностями, предстоит это и дальше разгребать усерднее, чем дворникам — нападавший за последние сутки московский снег. Как работа дворника начинается с одного замаха лопатой, так и работа по необходимости быть собой — с каждого нового дня. Желаю, чтобы ваша, читатели, если вы существуете, не была тяжелой. Чтобы хотя бы нечто, хотя бы на две секунды приносило облегчение.

Впервые в течение одного академического часа (45 минут) я учил Правила Дорожного Движения (ПДД), не отвлекаясь ни на секунду. Это было ощущение одновременно дегуманизирующее и освобождающее. Я никогда не чувствовал себя по крайней мере удивленнее. И хотя я забирался на горы и холмы, но настолько засорил и затоптал ощущение от пребывания в собственной шкуре, что не считал себя способным на какое-либо умственное свершение.

Докопаться до правды о самом себе, если она состоит из тщательно заглушаемой лжи и неизобретательных иллюзий, не так уж просто. Страх может прорвать оборону. Но если есть хотя бы одна зацепка, если есть возможность сделать хотя бы один осмысленный шаг, всей шкурой ощущая сопротивление времени, ничто не потеряно. Освобождение от нигилизма проходит тяжело, но пути назад нет. Чего желаю и вам — тем, кто уже захмелел и тем, кто держит ум во аде.

Первая прочитанная в 26-м книга: «Царство небесное силою берется» Фланнери О’Коннор. Хороший тон задан на весь год! Роман небольшой, но напряжение имеет мощное. Буквально сносит, как свирепый тайфун — с такой страстью написан. Силой отвращения к построенной на торжестве разума цивилизации, к теплохладной и подловатой душонке современного человека, взвешивающего все «за» и «против», старушка Фланнери напоминает (а то может и превосходит) Лавкрафта. В романе два полюса: на одном вздорный, безумный старик, живущий в лесной хибаре самозванный пророк, говорящий библейскими стихами и отрицающий любое иное основание жизни, на противоположном — его племянник, мятущийся интеллигент из благополучного квартала, подгоняющий явления под социальные закономерности и отвергающий неразумное и необъяснимое. Старик (умирающий в самом начале романа, но дело его живет) и племянник борются за четырнадцатилетнего парнишку по фамилии Таруотер с крайне спесивым нравом и то ли погруженной в тотальный хаос, то ли идущей тернистой дорогой к свету душой. Оба полюса чудовищны, гротескны, омерзительны. Но какой бы ужас и оторопь ни вызывала неисповедимость движений духа в сторону постижения Высшего — прячущееся за рациональностью и всезнайством умствование еще страшнее. Это не что иное, как отказ от жизни и ничтожество.

Между тем, «Владимир Даль» (у издательства буквально два дня назад вышла биография Константина Леонтьева, которую я заранее счел для себя главной книгой наступившего года) готовит к выходу дневники Леона Блуа! Событие, которое, как говорится, невозможно переоценить.

С Рождеством Христовым!

Образовавшуюся прореху между досугом и досугом я решил заполнить чтением давно ждавшей своего часа книги «W или воспоминания детства» Жоржа Перека (о котором я только и знал, что он — автор впоследствии прекрасно экранизированной книги «Человек, который спит», ее ради одного названия я пообещал себе однажды прочесть). Аннотация «W» сулила биографическую прозу, историю спасенного от нацистов еврейского ребенка, но не простую, а усиленную идущим параллельно текстом о тоталитарном обществе, который «может прочитываться как одна из самых страшных антиутопий XX века».

Я боялся каких-нибудь закидонов в духе Милорада Павича или чего-нибудь похлеще. Но Перек оказался очень обаятельным автором. И хотя проза вполне автобиографическая, поступает он с ее канонами весьма вольно, на каждом шагу разоблачая свою неточность, опровергая самого себя, путая мельчайшие детали, и так не заслуживавшие внимания (какой длины была шинель на последней фотографии отца), но впоследствии само это бессилие воспоминания и захватывает рассказ. Перек о чем-то пишет, но спотыкается, ни одна история не досказана, не утверждена, не доверчена в хохму. Тут и сюжет антиутопии (довольно схематичной, но оттого и жуткой) оказывается кстати: буквально заполняет пустоты.

Проза Перека — разъятая, зияющая. Тут нет автора-демиурга, нет литературщины. Но есть магическое впечатление оживающей перед глазами жизни с навсегда присущим ей ощущением утраты. Воссоздаваемая в слове, она больше нигде не существует, и Перек, отчаянно кружа вокруг одного и того же никак не достраиваемого и вряд ли достоверного факта, тщетно пытается в нее проникнуть. Бесценный наш переводчик Борис Дубин называет такое письмо «синдроматичным», а поэтику — «поэтикой следа, отпечатка отсутствующего». Это не дежурное воспоминание-оглядка к благополучно расположившемуся за плечом прошлому, а «напоминание снова и снова о происходящем здесь и сейчас забывании: что-то вроде заевшей пластинки, мучительной судороги заикания на самом важном месте высказывания».

«Не знаю, действительно ли мне нечего сказать, знаю только то, что я ничего не высказываю; не знаю, остается ли невысказанным то, что я мог бы сказать, потому что оно — невысказываемое (невысказываемое есть не то, что затаилось в письме, а то, что в какой-то момент его спровоцировало); я знаю: то, что я высказываю, — это белизна, это нейтральность, это раз и навсегда знак того, что было раз и навсегда уничтожено».

Начал работать над текстом в жанре художественной прозы — и моментально уперся лбом в стену. То есть, стена буквально выросла передо мной, а там и потолок начал поддавливать. И вот я уже на карачках, ничего не вижу, дышать нечем, выбраться нельзя. Примерно так проходят часы «творчества».

Я никогда не интересовался структурой и механикой, предполагая, а то и даже бравируя тем, что я постигаю все «интуитивно». Моя диалектика называется патетической, как говорил Кьеркегор. За этим пафосом прятались только леность моего и без того неповоротливого ума и бесконечные провалы на месте элементарных знаний, необходимых, чтобы хотя бы построить одно простое предложение.

Механика мне никогда не давалась, потому что я даже не пытался ее понять — а кроме нее ничего и нет. Так называемые интуитивисты — это стяжатели духа, чистые пророки, их единицы на десять поколений, а всем остальным необходима азбука. Это я лишний раз уяснил, когда сдавал на днях экзамен по вождению. Даже в третью попытку я сел за руль как будто вчера родившимся, путал право и лево, бросал сцепление, врезался в сугробы. Инспектор на мне потом нормально отыгрался — я чувствовал себя рядовым Кучей из «Цельнометаллической оболочки». Но это продлилось всего минуты три, а вот когда я сажусь за стол по той причине, что «ко мне постучался роман», бессрочно попадаю во власть беспомощности и ступора.

Моя медлительность и почти нулевая смекалка всегда играли со мной злую шутку. Так, ребята, с которыми я начинал ходить на бокс, через три месяца уже выигрывали свои открытые ринги, тогда как я только осваивал джеб. Первые свои любительские три боя я продул вчистую, даже не помня после, что было на ринге. Я разом терял все навыки, которыми любил козырнуть в зале, и вместо этого исполнял какие-то конвульсивные па в стиле Майлка Джексона, ни разу не попадая по сопернику, пока тренер не ограничил мой поток сознания практичной двойкой и лоукиком. Тогда я стал худо-бедно продвигаться. Если перевести это на языковой аналог, то получается, с кровью и потом я наконец-то научился говорить: «Привет, меня зовут Вася».

Не могу сказать, что в художественном смысле я преуспел хотя бы до такой начальной степени. В литературе меня всегда влекло в сторону стилистических туманностей и фрагментарности, усложненного синтаксиса и избыточной образности, а вот простейшую двойку хотя бы в стиле Чарльза Буковского — «Я встал и смешал ей» — какая-то элементарная степень, как движение на второй передаче, я так и не освоил. Не знаю, что из этого должно следовать, но такие мысли родились за чтением «Книги Воспоминаний» Петера Надаша, которую сейчас читаю и от которой пребываю в полном восторге, и вот это обескураживающее родство, которое я с рассказчиком чувствую, только подчеркивает мою ничтожность и бесплодность любых попыток из нее выбраться.

первый стрим в новом году: год без Линча, планы по чтению выполним и перевыполним, что делают люди наедине с собой, что первоначально, материя или сознание, а также короткое явление Кьеркегора, Жоржа Перека и прочих добрых знакомых нашего незатейливого шоу.

сегодня — в 19-00 МСК
и надо подписываться на канал

https://youtube.com/live/8qeQHm-TqMA?feature=share

задать вопрос можно тут:
https://www.donationalerts.com/r/kesperanski
https://news.1rj.ru/str/decheance/1279

80 лет Дэвиду Линчу — не нужно забывать об этом. Человек, который научил меня практически всему. Не тому, что знаю или делаю, а тому, как и на что смотрю. Интерьеры комнат так же важны, как и цветущий пейзаж. Зло надевает людей как маски. Все на свете подчинено неким законам, но законам странным и по большей части непознаваемым. В то же время имеет значение любая мелочь — с первого ли раза ты попал в рукав куртки, кричала ли на перроне женщина с пакетами. Это превращает жизнь смиренного обитателя вроде меня в приключение. И я буду всегда за это благодарен мастеру.