В России несколько городов претендуют на звание архитектурной столицы конструктивизма, и Екатеринбург — один из ключевых претендентов. Здесь сохранился целостный комплекс застройки 1920–30-х годов: знаменитая Белая башня, ансамбль Уралмаша, множество зданий в центре и даже дом-коммуна, где сейчас располагается Музей конструктивизма «Ячейка F». Радует, что конструктивизм наконец занял достойное место в восприятии архитектуры широкой публикой.

Однако настало время сделать следующий шаг — обратиться к популяризации позднесоветского модернизма. Важно показывать, что уникальные объекты этого периода есть не только в столицах. Яркий пример — выдающееся мозаичное панно «Космос» на стене челябинского техникума, которое является образцом монументального искусства мирового уровня.

В этом свете особенно приятно, что Музей истории Екатеринбурга запускает масштабный проект, посвященный советскому модернизму. Приглашаем вас принять участие в проектно-исследовательской сессии «Наследие позднесоветского модернизма: жизнь с продолжением?».

Мероприятие приурочено к 70-летию выхода знакового постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 4 ноября 1955 года «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве», которое ознаменовало поворот к новой, модернистской архитектуре.

Цели сессии: проанализировать современное состояние позднесоветского монументально-декоративного и архитектурного наследия, а также обсудить возможные пути его изучения, актуализации и охраны. Экспертам и исследователям представится возможность обменяться опытом и наметить дальнейшие шаги по сохранению памятников эпохи «совмода».

Дата и место: 20 ноября, Музей истории Екатеринбурга.

Условия участия: для выступления с докладом необходимо заполнить регистрационную форму, указав аннотацию объемом до 1000 знаков (с пробелами).
Ссылка для регистрации: https://forms.gle/2Xit7thWH7YXd7xK8
Прием заявок продлится до 7 ноября 2025 года.

Итоги мероприятия: по результатам работы сессии планируется издание электронного сборника тезисов докладов, который будет проиндексирован в РИНЦ (февраль 2026 года).

ДК скоро вернутся, а пока...

#архсеминар@deka_arkhiv

Как я узнала, курса по философии и социологии у многих сегодняшних студентов на бакалавриате не было (а группа подобралась разнообразная, и историки искусства, и музеологи), как и не было любых "урбан стадиз", то есть дисциплин, где студенты могли бы получить хотя бы введение в критические методы исследований городов. Поэтому расскажу, почему курс начинается именно с Анри Лефевра.

Лефевр стал общим местом в методологии магистерских и кандидатских диссертаций со своей "пространственной триадой", которая удобно ложится куда хочешь и, признаться, часто остается в работах всего лишь на уровне декламаций. За этим теряется его остальное наследие и исторический контекст.

Лефевр был участником ключевых интеллектуальных дискуссий по Франции, тусил с ситуанистами и смог перенести их радикальные идеи в академический мир. Современник послевоенного восстановления городов, он был критиком Ле Корбюзье и его Unité d'Habitation как чересчур рациональной и функциональной архитектуры (возможно, в его критике были и личные мотивы: несостоявшийся научный руководитель Лефевра Морис Хальбвакс погиб в Бухенвальде; Лефевр позже напишет про функционализм Корбюзье как про "вселенную концентрационных лагерей"). Его профессиональный путь совпал с развитием академической городской социологии и ее институционализацией сначала во Франции, а затем и в других странах Европы. Публичный интеллектуал, он конфликтовал с Жаком Шираком (тогда мэром Парижа) и много общался с архитекторами, хотя он и начинал с историко-социологической диссертации о сельских неурбанизированных сообществах во Франции — то есть, он стремился быть включенным в современную практику и всегда был занят сбором эмпирики, а не только грандиозными концептами.

Ему, в том числе, мы обязаны и политизации городских исследований, ему, автору пресловутого "права на город". Он писал энергично, циклично, продуктивно, повторяя свои идеи из книги в книгу (например, в трехтомнике "Критика повседневности" или в шести томах о социальных функциях места), может потому только редкие из его идей выдержали проверку временем и долетели до нас сегодня. Критик функционализма и бюрократии, его теории развивались параллельно с куда более известными сегодня Кевином Линчем и Джейн Джейкобс (а еще более известный Жан Бодрийяр написал свою диссертацию под его руководством). Он одинаково критиковал урбанизм и при капитализме, и при социализме, смело сбивал с пьедестала не только Корбюзье, но и вообще всю школу Баухауса (до сих пор, между прочим, эта критика — совсем не общее место). Короче, важный персонаж для того, чтобы с него начать разговор о послевоенном урбанизме и архитектуре 🫡

Ну вот я и произнесла эту фразу в 2к25: а кто-то из вас видел фильм Голодные игры?

#архсеминар@deka_arkhiv

На самом-то деле вопрос вполне непраздный. На очередном семинаре по культурной истории архитектуры мы говорили о репрезентации социалистической архитектуры в медиа. Было любопытно, что смотрят современные немецкие студенты и какие смогут найти источники. Кто-то принес кейс "тарелки" Флориана Юрьева из Киева, конечно, были и споменики из бывшей Югославии. А я думала начать с кейса попсовее, но была приятно удивлена (хотя тоталитарную архитектуру Панема и снимали в Берлине, Белграде и Варшаве)!

Все примеры были поводом для разговора об ориентализации соцмодернизма и критики его современной репрезентации.
Эстетизация руин, ракурсы без людей, деполитизация через поп-культуру – исследователь Владимир Кулич это называет новым ориентализмом. Согласны мы или нет (я, скорее, да!), в любом случае приведу его полный и ёмкий концепт:

В отличие от колониальных исследователей 19-го века, новый урожай храбрых ориенталистов, вооруженных камерами и поддерживаемых галереями и издательскими контрактами, бродит по «далеким» и «пустынным» ландшафтам Восточной Европы в поисках руин давно потерянного мира. То, что они находят, они часто описывают как «другое» или «иностранное», тем самым создавая новый троп социалистического мира как страны причудливых, таинственных объектов, которые рациональный западный ум не может понять, троп, который так неустанно распространялся в цифровых медиа, что теперь он доминирует в популярном представлении социалистической архитектуры, не только на «бывшем Западе», но и на самом Востоке.

Построенный на старой модели, теоретизированной Эдвардом Саидом (1979), этот новый ориентализм по-прежнему представляет Восток в соответствии со своими собственными фантазиями об экзотическом Другом, но иное сейчас более идеологическое, чем культурное или расовое.

Кроме того, более ранние ориентализмы часто создавались учеными и учеными, в то время как эта новая волна игнорирует и часто прямо противоречит результатам научных исследований; она скорее нацелена на более широкую аудиторию через сговор с коммерческими изданиями, достигая гегемонии над популярным восприятием благодаря своей пригодности для цифровой циркуляции. Его основы в основном политические: для аудитории на Западе он укрепляет антикоммунистический консенсус, сформированный во время холодной войны, в то время как для тех, кто находится на Востоке, он гарантирует, что они получают «правильную» интерпретацию своего собственного прошлого в соответствии с господствующими догмами «конца истории».

Новый сборник по истории советской материальной культуры Сделано в СССР (НЛО) особенно заинтриговал меня статьёй о художественном производстве в послевоенном Ленинграде. На волне интереса к дизайну mid-century любопытно посмотреть на советские технологии, экономику и повседневные производственные процессы и поискать структурные и формальные параллели. Однако концептуальный посыл сборника заключается, кажется, не столько в сопоставлении или поиске аналогий, сколько в отказе от телеологического взгляда на советскую материальность.

Если сегодня советские предметы оцениваются селективно через призму «удачных» и «неудачных» решений, то в момент их создания подобной ретроспективной иерархии не существовало. Не было и представления о «конце истории», из перспективы которого можно было бы вынести окончательный вердикт. Советская материальность предстает здесь не как отклонение от некой универсальной траектории развития дизайна и индустрии, а как автономный, исторически обусловленный процесс — со своими режимами производства, логиками ценности и представлениями о функциональности, эстетике и социальном назначении вещей.

Сделано в СССР: материализация нового мира / Под ред. А. Фокина. — М.: Новое литературное обозрение, 2026.

Два года мы с коллегами работали над книгой — и вот хорошая новость: издательство «Новое литературное обозрение» открыло официальный предзаказ на нашу коллективную монографию. (сейчас еще и хорошая скидка)

О чём книга? Мы делаем ещё один шаг в разговоре о «материальном повороте» применительно к советской истории: показываем, как вещи, инфраструктуры, предметные среды и практики обращения с ними становились не приложением к «большой политике» и не фоном к идеологии, а полноценными участниками производства нового мира. Не только слова создавали Советский Союз — его создавали и вполне осязаемые режимы материальности: от форм, фактур и стандартов до распределения, ремонта и повседневной изобретательности.

Важно: эта книга — не «итог» и не «точка». Скорее, попытка расширить поле зрения и подтолкнуть дискуссию о советской материальности: что мы вообще считаем «вещью», где проходит граница между предметом и институтом, как материальное дисциплинирует, обещает, сопротивляется и переживает эпохи.

Отдельно отмечу обложку — она мне кажется очень удачной. Мы сознательно опёрлись на советский минимализм 1960-х и выбрали фигуру «Девушка с книгой» (автор: А. А. Киселёв, Ленинградский завод фарфоровых изделий, ЛЗФИ; собрание Музея повседневной культуры Ленинграда 1945–1965 гг.). В ней хорошо считывается то, что нам было важно: советская «новизна» как проект, который воплощали не только в лозунгах, но и в предметных формах.

Если хотите поддержать выход книги и помочь ей добраться до большего числа читателей, репостните этот анонс в свой канал — а я в ответ расскажу своим читателям о вашем канале