Забастовка шахтеров на Горбатом мосту у Дома Правительства Российской Федерации. Москва. 1998 год.

Тогда бастующие шахтеры стучали по Горбатому мосту касками и требовали отставки тогдашнего президента Бориса Ельцина, поскольку считали, что он виноват в дефолте и кризисе. Забастовка длилась 116 дней: с июня по октябрь.

Лихие девяностые

Набережные Челны. 30 мая 1994 года. Фото Дмитрий Соколов.

Борис Ельцин и Минтимер Шаймиев. Среди присутствующих пресс-секретарь президента РФ Вячеслав Костриков, министр внутренних дел РФ Виктор Ерин, председатель Верховного Совета Республики Татарстан Фарид Мухаметшин.

Лихие девяностые

Николай Богданов, старый рыбак, стоит в своей лодке, откуда он указывает, куда бросать сети. 1997 год.

Лихие девяностые

Делегаты XXVIII съезда КПСС из Карагандинской области (слева направо) машинист депо Караганда Л.Н. Штодин, начальник участка шахты «Кировская» Ф.Ш. Асикаев, бригадир монтажников проектно-строительного объединения «Карагандажилстрой» С.В. Купченя во время беседы с машинистом электровоза депо Иркутск-сортировочная В.П. Сапачевым. Москва. 29 июня 1990 года.

Лихие девяностые

Альпинисты вывешивают плакат на здание администрации строящейся Кольской АЭС-2 в рамках акции привлечения внимания к проблемам ядерной безопасности. Кольский полуостров. Полярные Зори. 1 июля 1998 года.

Лихие девяностые

Секретарь Совета безопасности России Александр Иванович Лебедь во время пресс-конференции. Москва. 2 июля 1996 года.

Лихие девяностые

Дорожно-транспортное происшествие на Кутузовском проспекте. Москва. 2 июля 1996 года.

Лихие девяностые

Демонтаж предвыборного плаката у гостиницы «Украина» за сутки до начала выборов. Москва. 2 июля 1996 года.

Лихие девяностые

Прохожие на Тверской улице возле плаката о втором туре президентских выборов. Москва. 2 июля 1996 года.

Лихие девяностые

Поездка Бориса Ельцина в Татарстан. 30 мая 1994 года. Фото Дмитрий Соколов.

Лихие девяностые

Опергруппа криминальной полиции Департамента общественной безопасности МВД Италии готовится к рейду. Неаполь. 1990 год.

Лихие девяностые

Собрались представители богемы как обычно на кухне. На хмельном глазу разложили джентльменский набор для беседы: приготовили пассажи о мирских проблемах, разогнались до политики, от нее поскакала мысль по кочкам сознания, пока не погрязла в метафизике жизненных и творческих перипетий. Оба собеседника, естественно, страдали. От бессмысленности бытия, как муки творчества рвут безмятежность и как на тысячу кадров удастся поймать в объектив один истинный со смурным дедом, что кукожится от вони горящей покрышки на фоне завода.

А каково созидать в окружении серой массы. Вдруг блеснет вспышка вдохновения. Встанешь внезапно в потоке столбом на оживленном трафике, уловив флюиды вселенной. Только подцепил алкающим мозолистым телом интимный месседж, а тебя посторонние задирают, прерывают контакт с космосом. То плечом толкнут, то вдруг помнут лакированную туфлю замызганным башмаком, а иной бескультурник вообще что-то рявкнет на своем плебейском наречии. И как творить в таком окружении, как играть на струнах души человеческой и ткать узоры поэзии.

Мозговым штурмом решили приоткрыть дремучую завесу сущности простого русского Вани, что в несознанке топчет туфли интеллигента. Разъяснить человечеству, что уводит его с пути познания и созидания на смазанные рельсы повседневности и написать трактат об искусстве. Для ясности замысла решили оперировать простыми понятиями.

Творческий акт сроден кулинарии. Загрубив образ, решили сподобить его лепки домашних пельменей. Будто творец, выцепляющий из мерцающего хаоса божественные крупицы, идешь в магазин, покупаешь все необходимые составляющие, раскладываешь на столе и начинаешь стряпать. Тратишь на кулинарную медитацию время, сверясь с рецептурой культурного наследия, добавляешь секретные ингредиенты, причастившись томиком Полозковой, и спустя пару часов ужин готов. Вкушаешь пельмени собственного производства и размышляешь о вечном.

Ведь как можно такой амброзии предпочесть бездушный полуфабрикат по технологической карте, свезенный с завода. Замозоленными пальцами достать из морозилки эту пачку и без всякой рефлексии набить себе брюхо. Пускай так проще, но ведь не пробьет насквозь катарсис. Как можно бездумно скользить по борозде чьих-то чужих готовых идей, когда можно пробиться чрез тернии собственных сомнений и сотворить настоящий шедевр?

Вопрос поэта повис без ответа в сигаретной дымке. По одухотворенному лицу скатилась скупая слеза, сердце сжалось от боли за простой народ, как вдруг выходец из народа сам пришел на его зов. Толян в трениках и майке-алкашке с ходу махнул стакан водки со стола, подпалил папиросу и, с похмелюги не сразу заприметив засидевшуюся интеллигенцию, гаркнул: "Ну-ка нахуй с моей кухни!"

Внезапно поэт понял, как нужно закончить трактат. Просветление обрушилось на него стремительным домкратом. Пучина восприятия разверзлась перед ним мириадами звезд. Он узрел небо в алмазах. Звенящую тишину, словно разрыв безмятежности, оглушила затрещина.

Творцы побежали увековечивать свой трактат, а Толян докурил папиросу, влупил еще стакан и достал из морозилки пачку пельменей.