Сегодня погиб ещё один хлопчик из той - первой роты киевского тРо, в которую мы сбились в первые дни войны. Любчик я его всегда называл, бо Любомир, хотя официальный позывной был другой. Спи Любчик, максимально не созданный для войны хлопчик, отвоевавший больше трёх лет. Я не знаю, были ли у тебя шансы попасть домой честным путем, учитывая реальную пропорцию козаков и свинопасов вокруг, но ты по честному заслужил. Жаль, что придется - вот так. А может уже только так. По хорошему, ради самосохранения нужно от себя отсекать все "там".
Есть я, мои соседи - В., похожий на того полицейского из фильмов too old fоr this shit, второй хлопчик, пришедший месяц назад и все рвущийся куда-то в блиндаж совершать подвиги, бля, сколько ж вас уже похоронили.
Есть этот безумный цветущий и вянущий ранний, раненный, осенний, предсмертный город - с прекрасными кафе и военторгами, разбитыми домами, волшебными парками, фпв ебаного рубикона на окраинах, ударами кабов, баллистики, италмасов, шахедов и подпольным Рево по сто гривен за баночку.
Есть железная военная машина, перемалывающая врагов и сама себя терпеливо, методично, безнадежно и радостно. Когда наконец закрываешь глаза, слышен ее вечный гул. Гул металла, плеск воды, уводящий в детство - бесцветная линия сна.
Боль катится ртутным шариком от челюсти вверх - вниз по шее (я слежу за механической пульсацией), возвращается в сплетение снов у основания головы, сплетение маковых корней затылка, отражающих детские ландшафты – пыльные и короткие высотки в степи, разбухшие от железа и чугуна комплексы, вечерние дома и хижины в рядах тополей. Как любое сновидчество это тоже кружит кругом раздробленным обрывами и провалами – за дверью квартиры друга кипит ничто, дорога обрывается резко вниз опаленным и бетонным обрывом, пепельные хлопья забивают глаза и рот. Круг сна всегда катится низу, начинается и заканчивается

Ещё один хороший друг и воин, пришедший в те, первые дни. Мы пошли по разным підрозділам и занимались разным, но мало с кем из той, прошлой жизни, у меня было столько взаимопонимания и общности по множеству разных вопросов.
Прощай, Андрюха, не знаю, каким был твой позывной, да и не важно. Ты был охуенным воином, другом и человеком. Скоро от первенцев войны в принципе одни могилы останутся и мне так жаль этих первенцев, может не всегда самых лучших, но навсегда самых рисковых и смелых.

Души неприкаянные солдатские, сколько же вас по Киеву бродит по уши в смерти, причем не ряженые, а настоящие, битые, резанные и рваные, без какой-либо надежды на облегчение. Ты когда ко мне подходишь "док, дай ибупрофен", то как понял, что я док, каким органом, неужели клипсу на рюкзаке увидел. Ваш Киев похож на детский лагерь, куда попал внезапно после школы. Кормят неплохо, но кто все эти люди и что тут вообще делать. Эмоции скачут от потерянности и неловкости до агрессии и апатии. Что хорошо для цивильных, большинство добровольцев 22 года, тем более 14 уже никогда не вернутся, но для самих добровольцев это новость так себе. Хорошо не будет, я знал прекрасно, что хорошо не будет.

Я вот думаю, каким могло быть первое настоящее богохульство. Черное солнце? Боги с белой кожей? Великая мать с членом?

Какой-то гений маркетинга втулил практически напротив входа на Берковецкое кладбище рекламный плакат Тройки "Ми тут щоб жити"

Оптика войны это видеть огонь везде, где есть даже возможность огня. Все что может быть сломано - будет, есть полнота насилия в том, как приходят из воды вверх, как например взрывается остывший, но еще наполненный мечтами, планами и пластами жизни дом. 
Эпичное почти всегда про разрушение и крушение. Невозможно сделать добро из зла, но оно может само там вырасти. Нельзя создать эпичное, но можно создать для него предпосылки. Так может именно тому Гомеру прямо сейчас вырезают глаза. 
Вперед вперед, рух рух, ни любви ни жалости, выйди ночью в рунический снег.
В холодном камне гуляют пустые щели

Зачем писать прозу, если ничто из происходящего вокруг на войне прозой не является?

Да ну, как круг воды вечно сам себя находит настигает и гонит к цели ты вне времени кружишь кругами соли и тени на воде не растворяются и не повторяются длятся, ποταμοῖσι τοῖσιν αὐτοῖσιν ἐμβαίνουσιν

Еще темнее

Остров Краматорск - лучшее в мире место, чтоб ничего не чувствовать
Людям со стороны кажется, что вояки имеют какие-то особые чувства или переживания, на деле они их действительно имеют, но в виде определенного отсутствия и пустоты, либо полости. Не колодец, но яма с осенней водой и снегом, отсутствие осколка в раневом канале
Если хочешь застрелиться, лучше возьми калаш, а не юарку, он знакомее и отправит в более близкую смерть
Иногда закатившиеся глаза, это просто закат

Темнота содержит и скрывает в себе огонь от самого начала и темноты и огня. Священное стелется в листьях и пророчески скручено в органах. Мел краматорских скал крошится и просыпается через пальцы и хочется верить, просыпается хоть отчасти.
В редкие минуты, когда возвращается какая-то минимальная трезвость, я оглядываюсь, лениво отряхивая перламутр с пальцев на то малое что осталось от поэзии из того малого, что всегда было. Разумеется, она бушует вокруг, но невидимо и неощутимо и пожалуй, по собственному желанию.
Мне искренне хотелось бы сделать что-то и сбросить ответственность за всю эту назначенную невыполнимость, но потом трезвость отступает и могу смотреть только вперед, на змеящиеся в грязи корни, лезвия и медицинские термины.
Дальше, за усталостью, лежит земля запаха миндаля и цианидного вкуса, который никто еще не смог и не успел рассказать. Этот существующий, но невыразимый для нас вкус, который можно узнать через мгновенную смерть и есть то, о чем действительно стоит писать.
Нет и не будет никакой благодарности за все

Так, кажется меня перевели на греческий. Неожиданно, прекрасно и ἄξιος

https://www.facebook.com/share/p/1FkAWManVr/

Наше время назовут временем экстремального нуара

Можливо, десь у когось кольором наступного року і буде кремово-білий «Cloud Dancer», та у нас наступний, як і цей, як і три попередні, знаменуватиметься барвою «щільногочорного»® — випаленої землі, беззоряного неба та запеклої крові — і кольором густої фронтової поезії Дмитра Шандри.

Вспомнил, засыпая, как сражающиеся люди в движении охватывались сложными фигурами огня, воплощая то ли принципы чистой математики, то ли фантазии о платоновских идеях просто и успешно.
Легко писать, как война раскрывает людей трусами или героями, но это один и тот же разлом в две стороны. Никакая не истина о человеке, разве что изначальность о человеке и ничего нам не объясняет

Лето того года ему повезло смотреть в основном сверху, как будто некий бог обрушил свой жезл на кромку берега и смял его неровности спуском к воде, выплавил линию песка и оборвал акт, предоставив земле самой позаботиться о светлой ране. Он часто видел со своей террасы, как слова выстраиваются в плотную спираль вокруг этой точки поэзиса земли, воды, неба и отражения вечного огня, который постоянно хотелось назвать млечным или весенним.
В лабиринте слов он безуспешно искал сюжеты и характеры, то, что делает драму драмой, но находил лишь что зелень в точке богова удара совершенно особым образом клубится. Не растет, зреет, или движется под влиянием биологии либо физики, но именно клубится, скалясь эстетическим светом и создавая реальность того неповторимого движения, которое превосходит любую метафору самим фактом существования.
Отсюда и любовь к образу водоворота. Ворот что вращает вертится и клубится; вихрь, пронизывающий любую статику, согласный и смеющийся с ней и над ней, несущийся под покровом сколь угодно твердого металла, угля и алмаза.
Считается, если бросить нож в песчаный вихрь, можно ранить нечисть, но стоит быть готовым, что им же вырежут сердце, то самое, которое бог не может поднять, и положат на камень.
Лето того года было калейдоскопом и карнавалом, за которым лунно смотрел глаз наблюдателя, бледно-зеленый подсвеченный оптикой ада.
И дерево поднимало ветки, и отворачиваться не хотелось

К нам приходит дед ждунос и приносит яркие КАБы. Хохохо, мерри италмас. Бога нет в Донецкой области особенно много, от его цимцум сминается земля, горит лес, а Диктор ругается с саперами и ломает зуб. Итоги этого года можно уместить в мокрой салфетке

Бывает опыт, после которого любой другой уже не такой и травматический

Когда вам будет скучно либо вдруг станет слишком комфортно, посмотрите интервью друга Дитриха, поэта, добровольца, номада и глубоко человечно-бесчеловечного человека, что весьма импонирует. Про войну, творчество и что больше всего расстраивает в происходящем

https://youtu.be/l0_LMnTCqYY?si=fOm7xlBR9MWNouz1

Я видел свое путешествие через войну как путешествие от фрагмента к фрагменту, через блокпосты и пароли. Я считал это недостатком, но это скорее достоинство. На блокпосте говорят нужную фразу и двигаются, до нее и после - тишина. Очевидно же, что мы растем и зреем значительно активнее и пышнее стесненные обстоятельствами и правилами, скованные невольной аскезой, даже лучше чем аскезой осознанной. Это грустно и неправильно, но это так