Прочитала "Игру в бисер".

Это последний и самый масштабный роман Германа Гессе, лаурета Нобелевской премии по литературе 1946.

Эту книгу, по аналогии с "cinema of slowness" можно было бы назвать "reading of slowness". Это неторопливое, медитативное повествование с минималистичным нарративом.

"Игра в бисер" – один из ключевых представителей жанра интеллектуального романа. В интеллектуальном романе фокус на идеях, а не сюжете – он служит рамкой для рассуждений, в которые вовлекается читатель.

Действие происходит в вымышленном государстве Касталия, в котором живет, совершенствуется и оттачивает свои знания интеллектуальная элита. Игрой в бисер, собственно, является особая духовная практика, соединяющая в себе все науки. Это попытка создать универсальный язык, объединяющий все человеческие знания: он соединяет знаки, символы, формулы, музыкальные темы в единую ткань.

Cхожие идеи лежат в основе постмодернистской философии, которую Гессе предвосхитил своим романом: эклектичность культуры, синтез разных культурных кодов, относительность истины. Смыслы рождаются в игре интерпретаций.

Сюжет представляет собой довольно степенное жизнеописание главного героя по имени Йозеф Кнехт (слуга с нем.), по форме напоминающее притчу.
Герой проходит путь от ученичества, ищущего авторитетов, слепой веры в систему и служения ей к желанию служить людям и самостоятельно искать истину.

В конце романа нам предлагается познакомиться с тремя альтернативными жизнеописаниями, (языческого жреца, монаха и индийского князя), каждый из которых тоже носил фамилию со значением "слуга" – как намек, что жизнь Йозефа Кнехта лишь еще одна вариация, одна из возможных "партитур" в игре смыслов – а истина всегда шире любой системы.

Касталия в романе представляет собой замкнутую систему, царство абстракций, оторванное от реальной жизни. Однако третье жизнеописание указывает на иллюзорность, "майю", жизни земной.
Может ли дух существовать отдельно от земной жизни, наполненной простыми радостями? Имеет ли ценность умствование без практики?

В романе читается противопоставление свободы и долга, вопросы духовного пути, продолжается тема, начатая в «Степном волке» – конфликт животного и высокого, инстинктивного и духовного начал в человеке.

Лейтмотивом проходит стихотворение "Ступени".
Жизнь как постоянный путь от старого – к новому, переход по ступеням. Путь, в котором даже смерть служит ступенькой к следующему этапу.

И даже возле входа гробового
Жизнь вновь, глядишь, нам кликнет клич призывный,
И путь опять начнется непрерывный...
Простись же, сердце, и окрепни снова.

Герман Гессе писал свой последний роман во время Второй мировой войны. Cегодняшний мир, в котором живем мы, тоже полон смуты, беспокойства, разрываем противоречиями и крайностями.

Эту книгу можно воспринимать как философскую медитацию, помогающую возвратиться в центр, найти опору и спокойствие. Она может показаться слишком абстрактной и медленной, но за это же её можно любить – за возможность замедлиться, за тишину и гармонию внутри, за удивительное, ни на что не похожее послевкусие, которое хочется сохранить и носить в себе как можно дольше.

Читали «Игру в бисер»?
Как относитесь к роману?

#отзыв #гессе #игравбисер

«Годы», Анни Эрно

#отзыв

Анни Эрно, в первую очередь, известна своей книгой про подпольный аборт и тем, что получила Нобелевскую премию по литературе в 2022 году. В этом же году во Франции велись дискуссии о законодательном закреплении права на аборт в Конституции, что было реализовано в 2024.

У Эрно в 2022 был весомый соперник в лице Мишеля Уэльбека. В современной французской литературе они словно представляют два противоположных полюса: Уэльбек цинично пишет про кризис Запада и индивидуальное отчуждение, Эрно – про растворение личного в коллективном и активно симпатизирует левым политическим силам.

Но есть кое-что объединяющее Уэльбека и Эрно – а именно то, что по какой-то причине я возвращаюсь к этим авторам, не в силах себе до конца объяснить почему.
Остросоциальные темы в книгах меня, в принципе, не интересуют. На то это и «острое», что превращает такие книги в маркеры своего времени и очерчивает какой-то срок актуальности такой литературы. По-настоящему великой литература становится тогда, когда автору удаётся выйти за пределы своего времени и его злободневности.

Однажды, прочитав три небольшие книги мемуаров Эрно, я планировала остановить своё знакомство с ней, почувствовав, что уже знаю критически много, и этого достаточно, и даже чрезмерно.

Анни Эрно описывает опыт мастурбации, дефлорации, дефекации; Анни Эрно описывает, как смывает в унитаз абортированный на третьем месяце плод, разбирает на атомы всё, что она испытывает, и всё, что выделяется из её тела и из тел других.

Намеренно и упоительно добавляя интимные, бытовые, телесные и неприятные детали, Эрно стремится к той самой честности и «клинической точности», за которую её похвалил Нобелевский комитет.

Роман «Годы» – самый масштабный и, наверное, главный в её библиографии. Она написала его в возрасте 68 лет. В «Годах» Анни Эрно создаёт хронику жизни Франции от послевоенных лет до нулевых. Вместе со страницами книги листаются фамилии политиков, музыкантов, писателей, поэтов; листается будничность и быт, поговорки и посиделки, новостные заголовки.

О себе она пишет в третьем лице либо растворяет себя (или некую героиню, похожую на себя) в коллективном «мы». Повествование начинается с описания детства в послевоенной Франции, в бедности и строгих нравах. Постепенно героиня взрослеет, а вместе с ней словно и сам мир становится больше и быстрее. Она переходит от фотографии к фотографии, на которой словно изображена не только она, а сама Франция в тот или иной момент времени.

«Она» становится взрослой, замужней женщиной и матерью. Девушки раздеваются до бикини, нравы становятся свободными, общество превращается в общество досуга.

Однако всё это остаётся лишь фоном, а подлинная жизнь героини заключена в её размышлениях.
Эрно в романе многократно делится своей идеей написать ту самую книгу, которую сейчас держит читатель, и со свойственной ей точностью формулирует её замысел: вписать свою историю в коллективную хронику, сделать свой субъективный опыт частью большой Истории.

Она пишет, что хотела бы изобрести новый язык, но пришлось довольствоваться тем, что уже есть. Писать для неё – значит позволить пережить её уникальный опыт другим, растворить его в других. Даже про свой опыт аборта она писала, что это случилось с ней для того, чтобы она превратила это в текст.

И в конечном счёте кажется, что всю жизнь она прожила ради того, чтобы превратить её в текст.

Используя документальный стиль, хронику, газетные заголовки, упоминая громкие исторические события, деля текст на короткие фрагменты, она передаёт ощущение неумолимости времени, попытку поймать его за хвост, размывает границу между частным и общим, индивидуальным и глобальным.

начало ↑↑↑

Кажется, что Анни стремится к «нулевой степени письма», пытаясь обезличить себя и растворить в голой хронике жизни Франции.
Однако, говоря от лица поколения, она словно забывает об остальных «мы», которые придерживались других взглядов, голосовали за других кандидатов на выборах и были довольны тем, чем не была довольна она.

Порой можно было встретить неоднозначные высказывания:

Нам больше нравилось, когда они стояли в очередях за колбасой и книгами и были лишены всего, позволяя нам смаковать счастье нашей принадлежности к «свободному миру».

Мы видели, как они рвутся в магазины Западного Берлина — такие жалкие, в нищенской одежде, с пакетами бананов. Их потребительская неопытность умиляла.

Страны в центре и на востоке Европы, до той поры отсутствовавшие в нашем географическом воображении, словно бы множились, безостановочно делясь на народности. «Национальные меньшинства» — термин, который отличал их от нас и от серьёзных народов, нес в себе оттенок отсталости.

Мы держали под присмотром народы планеты: все битвы — прошлые, настоящие и будущие — раз и навсегда считались порождением Французской революции.

В финале остаётся ощущение крошечности отдельной человеческой жизни, лёгкая грусть и благоговение перед Временем.

сберечь крупицу времени, где нас уже не будет никогда.

#отзыв #анниэрно #эрногоды

Романтика и цинизм🥀

Как-то вычитала у одной психологини в блоге, что по любви к АК можно ставить диагноз. Какой, правда – не помню. Но согласна на любой.
Каждая песня группы действительно звучит как материал для психологической диагностики.

Сегодня группу наверняка отменили бы по целому вороху причин: романтизация агрессии, прославление насилия и нездоровых отношений, и вообще никакого феминизма.

Но для меня творчество «Агаты» – олицетворение архетипа Тени (по Юнгу) – все вытесненное в себе, разрушительное, пугающее и мрачное, «запретное».
И одновременно «Ид» по Фрейду – инстинктивное, не подчиненное морали: страсть, агрессия, сексуальные импульсы, влечение к разрушению.

И то и другое – неотъемлемая часть личности. Этим силам важно давать пространство.
Идти насиловать или убивать после прослушивания необязательно. А вот «экологично» выгулять свою тьму – хороший способ.

А вообще «Агата», несомненно, романтики.
В их песнях угадывается влияние немецкого романтизма, которое в юности испытал Глеб Самойлов, автор большинства песен группы: мрачные сказочные сюжеты, противопоставление возвышенного и земного, мистика и иррациональное, недостижимость идеала, путь героя и его инициация, утрата невинности.

Особенная красота мне видится в дуальности, выраженной в творчестве Агаты через диалог двух братьев. Символично, что в российском дубляже мультфильма «Кошмар перед Рождеством» (2005) их голоса озвучивали «дневную» (Глеб) и «ночную» (Вадим) сторону одного персонажа.
А жизнь продолжила этот художественный акт: двойственность творчества материализовалась в двух противоположных траекториях, по которым пошли братья после распада группы.