Forwarded from между приговым и курехиным
Инсталляция Ильи и Эмилии Кабаковых «Туалет» на фестивале «Документа». 1992 год.
Борис Гройс: Я думаю, первое впечатление всех, кто увидел твою инсталляцию «Туалет», что это своего рода приватизация общественного пространства по типу того, что происходит сейчас в России. Потому что общественное пространство коммунизма — это был общественный туалет, то пространство, куда все люди заходят и в чем участвуют, в нем есть пафос коллективности. Был такой знаменитый французский сатирический роман, который описывал строительство туалета в центре города, как бы памятника демократическому коллективизму. И он вдруг приватизируется, в нем поселяется какой-то частный человек. Я думаю, что социальное прочтение наиболее очевидно. А ты имел его в виду? Я в этом не очень уверен...
Илья Кабаков: Думаю, что я имел в виду социальное прочтение. Но, должен сказать, что импульсом к появлению этой работы послужили две причины: память детства и обстоятельства, при которых эта ситуация могла возникнуть и быть реализована. Обстоятельства детства связаны с тем, что когда я жил в общежитии, в интернате, в московской художественной школе, то моя мама оставила и работу, и жилье только ради того, чтобы быть рядом со мной и участвовать в моей жизни в художественной
школе. Это было возможно только, если бы она работала в самой этой школе. Что она и сделала: она поступила сестрой-хозяйкой в тот же интернат и следила за бельем. Разумеется, никакого другого жилья у неё не было. У нее была кладовка, где она хранила всё чистое бельё — полотенца, простыни, наволочки, и эта кладовка находилась в бывшем туалете. Разумеется, речь не идет о каком-то грязном туалете, — это был традиционный школьный туалет для мальчиков, разделенный на пять-шесть отделений, преображенных в полки для хранения белья. Но среди мытарств мамы было, как позже выяснилось, и то обстоятельство, что когда-то она не могла снять угол, хозяйка выгнала её, ей негде было ночевать, и она незаконно осталась ночевать на этом своем складе, фактически в туалете. Она достала раскладушку и жила там, кажется, довольно долго, пока на нее кто-то — то ли уборщица, то ли преподавательница — не донесла директору. И тогда ее выкинули из этого убежища. Здесь, как ты видишь, сконцентрирован целый ряд проблем: и бездомность, и беззащитность перед начальством, и то, что человек невероятной чистоплотности, чистоты и порядочности вынужден влачить существование в самом невероятном месте. Моя детская психика была травмирована всем этим и тем, что мы с мамой никогда не имели угла.
Борис Гройс: Я думаю, первое впечатление всех, кто увидел твою инсталляцию «Туалет», что это своего рода приватизация общественного пространства по типу того, что происходит сейчас в России. Потому что общественное пространство коммунизма — это был общественный туалет, то пространство, куда все люди заходят и в чем участвуют, в нем есть пафос коллективности. Был такой знаменитый французский сатирический роман, который описывал строительство туалета в центре города, как бы памятника демократическому коллективизму. И он вдруг приватизируется, в нем поселяется какой-то частный человек. Я думаю, что социальное прочтение наиболее очевидно. А ты имел его в виду? Я в этом не очень уверен...
Илья Кабаков: Думаю, что я имел в виду социальное прочтение. Но, должен сказать, что импульсом к появлению этой работы послужили две причины: память детства и обстоятельства, при которых эта ситуация могла возникнуть и быть реализована. Обстоятельства детства связаны с тем, что когда я жил в общежитии, в интернате, в московской художественной школе, то моя мама оставила и работу, и жилье только ради того, чтобы быть рядом со мной и участвовать в моей жизни в художественной
школе. Это было возможно только, если бы она работала в самой этой школе. Что она и сделала: она поступила сестрой-хозяйкой в тот же интернат и следила за бельем. Разумеется, никакого другого жилья у неё не было. У нее была кладовка, где она хранила всё чистое бельё — полотенца, простыни, наволочки, и эта кладовка находилась в бывшем туалете. Разумеется, речь не идет о каком-то грязном туалете, — это был традиционный школьный туалет для мальчиков, разделенный на пять-шесть отделений, преображенных в полки для хранения белья. Но среди мытарств мамы было, как позже выяснилось, и то обстоятельство, что когда-то она не могла снять угол, хозяйка выгнала её, ей негде было ночевать, и она незаконно осталась ночевать на этом своем складе, фактически в туалете. Она достала раскладушку и жила там, кажется, довольно долго, пока на нее кто-то — то ли уборщица, то ли преподавательница — не донесла директору. И тогда ее выкинули из этого убежища. Здесь, как ты видишь, сконцентрирован целый ряд проблем: и бездомность, и беззащитность перед начальством, и то, что человек невероятной чистоплотности, чистоты и порядочности вынужден влачить существование в самом невероятном месте. Моя детская психика была травмирована всем этим и тем, что мы с мамой никогда не имели угла.
Forwarded from Propaganda Posters