Василий Савельев
1 февраля 1942 года

Воскресенье.
Вчера и сегодня ездил за сеном в Железник, но вчера первый раз, да ещё после разногласий с Шуриком, когда плохо позавтракал, а споры у нас часто бывают, и пришлось прорывать лопатой дорогу больше полкилометра, а снегу около 3/4 м, то так устал, что еле привез немного сена, а проездил 7 ½ часов. Сегодня же с Шуриком выполоскал бельё и съездил к 12 час., проездил 2 ½ часа.

Морозы сбавились, но сегодня немного переметало дорогу. Т — 11˚ — 13˚. День уже стал приличный, можно и наработаться.

Отряд немцев, как будто, уехал обратно. Сегодня, когда был в лесу, слышал какую-то канонаду, как взрывы бомб в направлении Мшинской и гудение самолетов.

#василийсавельев

5 февраля 1942 года
Василий Савельев

Каждый день рано утром, с восходом солнца, езжу в Железник за сеном. Чтобы не устать — делаю одну поездку. Ведь на себе! Каждый день пилю дрова и тоже один. Вчера Олегу исполнилось 13 лет, но с него нынче помощник плохой — все сидит дома и греется у печки. Даже погулять, и то не выгнать из дому. Пришла к Маланье из Горки Таля. Они с матерью ходили в Веймарн посмотреть на своего Мишу, который в плену и работает на разборке ж. дор. Говорит, что было очень плохо, но как-то выжил, а теперь, когда принесли кое-чего, — совсем хорошо. От голода и холода много пленных умерло. Получают в день 200 гр. хлеба и 1 л супу.
Каждый день слышны далёкие гулы. Вот и сегодня около 9 часов утра слышал далёкую канонаду в направлении Новгорода, а позднее — взрыв к г. Луге. Сегодня возчикам променяли 1/2 кг мяса и 1/2 кг сала козы за 10 кг овса. Сало по 13 кг. овса, а мясо по 6 — за кг.

7 февраля 1942 года
Василий Савельев

Окончил возку заготовленного сена, и последние дни ездил по два раза. Поднадоело и ногам больно. Только тем хорошо, что метелей не было — дорога хорошая. Хотя сено и плохое (осока), но кормить можно. Все деревенские возят на себе дрова, свежую берёзу — надо будет и нам тоже. Вчера заполнял анкету о себе и школе, и писал биографию для предоставления в район. Комендатуру. Для чего это — не известно. Сегодня ходил к старшине Фёдорову вставлять стёкла в зимние рамы.
Наши самолеты сбросили много листовок с сообщением о победах советских войск в Московской, Тульской и Смоленской обл.. Листовку дал читать Бабаев, работающий в канцелярии писарем. Говорит, что месяца через 1,5—2 наши придут. Сегодня от нашей Маланьи забрали в Толмачево для комендатуры последнюю корову. Теперь у неё в хозяйстве уже ничего нет. Вот что наделал Степан!

Ольга Берггольц
7-10 февраля 1942 года

7 февраля
‹…› А между тем, может быть, меня ждёт новое горе. Собирался часам к 7 прийти батька, но перед этим должен был зайти в НКВД насчёт [пропуска] паспорта, - и вот уже скоро 10, а его всё нет. Умер по дороге? Задержали в НКВД? Одиннадцатый час, а его нет. Мб, сидит там и ждёт, когда выправят паспорт? Может, у меня в Ленинграде уже и папы нет?
Народ умирает страшно. Умер Левка Цырлин, умер Оксёнов, Гофман, - а на улицах возят уже не гробы, а просто зашитых в одеяло покойников. Возят по двое сразу на одних санках. Яшка заботится об отправке, - спасении нашего оркестра, - 250 чел. Диктовал: «Первая скрипка умерла, фагот при смерти, лучший ударник умер».

8 февраля
Папу держали вчера в НКВД до 12 ч., а потом он просто не попал к нам потому, что дверь в Дом радио была уже закрыта. Его, кажется, высылают, всё-таки. В чём дело, он не объяснил, но говорит, что какие-то новые мотивы, и просил «приготовить рюкзачок».

10 февраля
Я живу теперь микрожизнями.
Вот я стряпаю обед – это целая жизнь, и больше я ничего не знаю, я погружена в неё, - всё устремлено к тому – не пригорела бы каша, не ушёл бы суп… Событие. Обед приготовлен, эта жизнь замкнулась, - началась новая микрожизнь – еда. Я живу тем, что – ем. Я ем теперь очень хорошо, благодаря Юркиному продаттестату и выдаче в Союзе. Ем хлеб с маслом, ем много рису – кашей и супом с мясом.
Я ем, а Колька, наверное, лежит всё ещё в покойницкой у Николая Чудотворца, - я боюсь позвонить, чтоб узнать – похоронили его или нет? Наверное – нет, т.к. в Ленинграде такое количество покойников, что на кладбище они подолгу лежат штабелями. Я шла к Женьке Ф. за Мусиной посылкой по улице Ракова [ныне улица Итальянская], поздно вечером, сугробы, разбомбленный этот дом, ни души, и вдруг я запнулась, чуть не упала – о покойника. Вздрогнула и пошла дальше, - слышу – в пустом, мёртвом городе читают по радио мой очерк – о школьниках-партизанах, - всё правда.
Запаса эмоций – удивления, гнева, печали, отчаяния – уже не хватает. Отсюда – та тупость, то равнодушие, которым мы отвечаем на гибель близких людей, на ужас происходящего. Я уже несколько дней не плачу и не отчаиваюсь. Я погрузилась в тупость и мелочную бытовую деловитость.

*… об отправке, – спасении нашего оркестра… – Речь идёт об оркестре Ленинградского радиокомитета под руководством дирижёра Карла Ильича Элиасберга. Впоследствии выжившие оркестранты принимали участие в исполнении Седьмой (Ленинградской) симфонии Дмитрия Шостаковича.
**… в покойницкой у Николая Чудотворца… – В церкви при 2-й психиатрической больнице на Пряжке находился морг.
***… раздобыл себе продаттестат… – Продовольственный аттестат полагался только военным. Вероятно, в данном случае речь идёт о какой-то незаконной комбинации.

Ольга Берггольц
14-15 февраля 1942 года

14 февраля
Я могу лететь в Москву хоть завтра.
12-го получила от Муськи хорошую, любовно собранную посылку, - там даже мандарины были, и несколько кубиков шоколадных концентратов, и витамин С с глюкозой (именно то, что нужно, необходимо было Коле), и масло, и чудесная мука…
До невероятия насмешлива жизнь, - как в издёвку, всё то, что могло его спасти, - пришло позже.
‹…› а сегодня пришла из Союза, Юрка стал опять мелочно руководить мною: «Иди делай то да то», - всё, что я знаю, - указывать, и вдруг у меня сердце так и рвануло! Боже, как я мучила Колю последнее время, - я ведь вот так же руководила им и указывала ему в самых мелочах, распоряжалась им – ешь так, а не так, и т.д. А он-то как кротко всё выносил, но ведь томился же этим, ясно, - он ведь даже говорил мне: «Лешенька, да неужели ж я такой кретин стал, что ты мне так указываешь?»
Я мучила его дико – любя и страдая за него – мучила… Я знаю это теперь – по себе.
Нет, в Москву, к Мусе, к Мусе!
Хотелось бы, конечно, дождаться конца блокады, но, видимо, этого всё же в феврале не дождёшься.
Только бы написать – на прощанье – нужное, - стихи «Январский дневник», о Хамармере и т.д. Начало у стихов – есть, а потом заело. […]

15 февраля
Просто позор – ем так, как никогда не ела до блокады, помногу и всё настоящее, не эрзацное, а состояние апатии, вялости, какого-то внутреннего отупения, омертвения – как будто бы увеличивается! […]
Надо мобилизовать все силы и достойно, интересно, нужно для ленинградцев выступить перед концом блокады – или, вернее, перед хорошими вестями к дню Красной Армии.
Сегодня опять опухшая рожа, опять побаливает спина и апатия безысходная, - моментами, при каких-то ярких, больных воспоминаниях о Коле – неудержимая почти потребность – рыдать и кричать.

Владимир Богданов
17 февраля 1942 года

Пока еще живой. Положение ужасное, несмотря, что хлеба прибавили, положение страшно тяжелое. Мороз и голод косит людей, умирают целыми семьями. Умерли: тетя Дуня, Валька Белкин, дядя Федя Котов. У нас в квартире больны тетя Сюта, бабка, я. Мать, отец и тетя Маня здорово ослабли. Я сам удивляюсь чем я только живу, я сейчас не человек, я ходячий покойник. Вообщем сейчас мы играем со смертью.

Ольга Берггольц
22 февраля 1942 года

‹…› Я написала всё-таки большую стихотворную вещь, нечто вроде лирической поэмы – «Февральский дневник». Не все строфы достигли нужной сердцу прозрачности и веса,- но могу сказать прямо – большинство строф прекрасны, больны, живы, как сама жизнь. Большинство строф – почти не стихи, как стихи об Ирине и тюрьме, и это то, что надо. И в целом вещь существует, хотя в дальнейшей работе постараюсь удалить из неё всю абстракцию, декламационность, декларативность. Пожалуй, это лучшее, что я написала за время войны, и очень моё, такое же, как тюремные стихи.
Ходоренко потащил её в Смольный. ‹…› Поэма вернулась в радиокомитет с резолюцией, где было сказано: «стихи настолько хороши, что над ними надо ещё посидеть…» (?!), и с пометками, которые могут делать только дикари типа Гришкевича, который называет художественные вещи «кусками» и говорит, что «сейчас Гёте поднимать мы не будем».
Туда были вписаны стихотворные строчки, пожелания – ввести в самое трагическое место «две строчки о морозной ленинградской ночи», и, читая эти пометки, я испытывала то чувство стыда, которое не позволяет взглянуть в глаза обижающему тебя человеку, возразить ему, сказать, что он – дурак и тупица. Настолько это явно и отвратительно – жалко даже этого человека бывает. Пожалуй, надо всё-таки начать говорить им, что они дураки, и унижать их.
Но 1-2 замечания были такие, что можно было посчитаться с ними (чтоб спасти всё основное, чего они не поняли), и я сделала маленькие изменения, почти ничуть не испортившие поэму и не изменившие её мысли. Ходоренко вновь потащил её – к «самому» Шумилову.
Я должна была выступать с нею по радио в 9:30, в 9:15 звонок Ходоренко – снять с передачи.

Василий Савельев
26-27 февраля 1942 года

26 февраля
Чем дальше, тем больше я обессиливаю. Как будто и питаемся еще ничего: едим всё с мясом и овсяный кисель, картофель на сале, иногда пироги, но хлеба маловато — граммов 200—250, и это больше всего сказывается. Ноги стали, как не свои, подгибаются и дрожат, голова иногда кружится, и в глазах темно. Надеялись на молоко от козы Марты, но она дает только несколько ложек. В субботу думаю идти на Вяз, может, что соберу и кто-либо накормит. Сейчас, днём, остановились на ночлег беженцы из Дудергофа, вышедшие оттуда 1-го числа. Идут к ст. Передольской. Их из-под Толмачёва повернули на Осьмино, когда надо было идти за Толмачёво, и поэтому сделали лишние около 100 км. Они говорят, что фронт стоит на одном месте.
Нашей Клавди все нет дома. Прошло уже 2 недели и, теперь уже можно думать, что ее нет в живых.
Погода стоит всё ясная, морозная, до 20˚ и больше.

27 февраля
Утром мороз 25,5° — погода чисто январская. К вечеру — сев.-зап. резкий ветер. Отправил с беженцами письмо Анне в Бор о Клавде и с предложением купить от ребят тёлку, которую она хотела. Завтра хочу идти на Вяз с тем, чтобы ночевать там. С удовольствием пошел бы в Бор, чтобы пожить у Анны, но как доберешься туда, когда не пускают в Лугу? Конечно, можно и другим путём, через Толмачево, но нужен пропуск, а то опасно.

Ольга Берггольц
1 марта 1942 года

Вот я и в Москве, на Сивцевом Вражке.
О, поскорее обратно в Ленинград.
Моего Коли всё равно нигде нет.
Его нет. Он умер. Его никак, никак не вернуть. И жизни всё равно нет.

Здесь все чужие и противные люди. О Ленинграде всё скрывалось, о нём не знали правды так же, как об ежовской тюрьме. Я рассказываю им о нём, как когда-то говорила о тюрьме, - неудержимо, с тупым, посторонним удивлением. До меня это делал Тихонов. Я была у него сегодня, он всё же чудесный.

Нет, они не позволят мне ни прочесть по радио Февральский дневник, ни издать книжки стихов так, как я хочу… Трубя о нашем мужестве, они скрывают от народа правду о нас. Мы изолированы, мы выступаем в ролях [‹1 сл. нрзб›] «героев» a la «Светлый путь»…

*... это делал Тихонов… – Писатель и поэт Николай Семёнович Тихонов, работал в Политуправлении Ленинградского фронта. Писал очерки и рассказы, статьи и листовки, стихи и обращения. Стихи этого периода вошли в книгу «Огненный год» (1942 год).