Ольга Берггольц
20 декабря 1941 года

Я и Коля, по сравнению с другими, не должны не на что жаловаться, в смысле еды, и все же, может быть, мы умрем от истощения. Очень вероятно.
Смерть от истощения, голодная смерть приняла массовый характер в Ленинграде. Умер Леснин, умер зять Эйхенбаума, умирал вчера Вася Валов и т.д. Когда идешь по улицам – навстречу все время попадаются люди, везущие на саночках гробы. Труднее всего теперь в Ленинграде достать гроб. Гроб стоит 250 грамм хлеба, а могила – 2 кило. Сегодня в булочной одна женщина умоляла Колю обменять неск. пачек папирос на мои 250 грамм, - у нее умерла девочка, дочка, и, чтоб сделать ей гроб, нужны эти 250 грамм, Колька говорил мне: «Я уж протянул ей кусок, весь, без папирос, но потом подумал: «Но ведь ребенок уже умер, и гроб ему необязателен». И он не отдал хлеба. И отлично сделал. Мы съели этот хлеб сами. Вот еще завтра обменять бы карточки мои на 1 категорию и получить те 100 грамм масла, которые давали сегодня по первой категории. Неужели не получу их! Дура завстоловой не дала мне их сегодня для обмена, из-за того что в Райсовете не было света! Что за сволочи люди, неужели не понимают, что для человека значат эти 100 гр масла! О, какая гнусная бюрократия всплыла сейчас наверх, как она дополнительно к фашистам мучит и тиранит нас! У нас дома лопнули трубы, и жить в нем нельзя будет всю зиму, - и все только из-за того, что какой-то идиот-вождь отдал распоряжение прекратить топку жилого фонда, когда немцы напирали на Волховстрой. За неск. дней без топки 70% жилого фонда вышло из строя. Теперь, если мы не уедем, мы на всю зиму лишен жилища.
Не знаю, уедем ли мы. Эвакуация на самолетах отложена, - налаживается железная дорога. К сожалению, телефонная связь с Хамармером оборвана, из-за артобстрела, и я не знаю, сможет ли он подвезти нас хотя бы до Новой Ладоги, а там бы мы со своими командировками присосались к летчикам, м б, чуть-чуть подкормились и на их самолетах двинулись бы на Вологду или Архангельск… А вообще все это почти миф. […]
Не дам сломать себя голоду. Вот сейчас сижу в радио и буду писать спец передачу о Рождестве и для Юрки – новогоднюю сатиру, надо, чтоб была веселая. Но что сказать вымирающему от голода Ленинграду? Я написала хорошую «Дарью Власьевну», это то, что надо, но бюрократу из Смольного не дают ее читать. Говорить, что скоро будет легче. О, скорее, скорее, пока еще чуть-чуть теплится жизнь! И выдали бы мне завтра карточки и 100 гр масла… Ну, пишу.

21 декабря 1941 года

Ну вот, написала вчера спец-передачу – «Рождественское письмо». Утром перепечатывала, сидя в нежилом своем жилище, при 4 градусах мороза, без воды, окутав ноги тулупом, напялив грязнейшие перчатки. […] И я перепечатывала, одновременно редактируя, свою передачу, с ненавистью самой холодной и расчетливой писала слова любви от германской женщины к германскому солдату – о том, - помнишь ли ты, как пахло рождественское печенье, помнишь ли, как трещали свечи, излучая домашнее праздничное тепло»… Вот пусть-ка замерзающий и голодный немец послушает об этом! Допустим, этот солдат ни в чем не виноват, - ну, а я виновата? […] Моя передача понравилась Римскому, ее хотят записать на пластинку и потащить на передовые, - как раз туда, где они мерзнут.
Я рада, что смогла преодолеть вечную мысль об еде, раздражительность, страх перед голодной смертью, нервозную боязнь за Николая и сделать приличную вещь – подходящую к нормам искусства. Но это, конечно, пустяк. Надо написать что-либо настоящее, чтоб выступить по радио к полугодию войны – оно завтра. Сейчас надо попробовать написать смешную вещь для Юркиной красноармейской газеты, завтра обязательно стихи и выступление для Ленинграда, затем новогоднее сатирическое обозрение…

#ольгаберггольц

Владимир Богданов
23 декабря 1941 года

Вместо 6 ч. прибрел в цех к 9 ч., на пл. Труда меня нагнал 42-й, но завез на 1-ю линию и прекратилась подача тока и я как проклятый на этот раз в холодных сапогах в мороз плелся на проклятый завод. В цеху наш отдел ликвидировали, согнали всех в один отдел на снаряды, смены перепутались, станков не хватает, и нет тока, — в общем полный бардак. Я больше не мог терпеть путешествия пешком и пошел в амбулаторию к врачу, но что там делается — ужас, люди по нескольку дней не могут добиться к доктору. Я плюнул на все и решил брести домой, а правдой и неправдой достать бюллетень по месту жительства. Зашел на Майорова в поликлинику и волосы встали дыбом — народу уйма, на ближайшие дни номерка не достать и я махнув рукой на все и решив спасать себя по своему, пошел домой и целый день отдыхал.

#владимирбогданов

Василий Савельев
24 декабря1941 года

22-го и вчера — 23-го был наряжен вместе с другими на расчистку большой дороги от снега. Каждый день проезжают треугольником, но дорога кажется узкой и заставили еще отрыть по бокам на 1/2 метра. Участок деревни — по самой деревне и в Губенке — всего 2 километра. Приказано старостам дорогу содержать в хорошем порядке. Вчера из Губенки прошел через свой сожженный хутор на реку и на Извоз. Разобрал круглую небольшую печь и часть принес с собой. Когда уже был в деревне, около 3 час., проехало очень большое количество машин с солдатами. Оказывается, они грелись у нас, всё пересмотрели и утащили кусок мыла. Говорят, что и здешние солдаты хотели уехать, но задержались, т. к. в Муравеино пошли ловить партизан, которые там появились. На поверку оказалось, что они поздно вечером уехали тоже, расстреляв захваченного партизана, которого кое-как сегодня прирыли ребята. Как будто еще убили троих под Муравейно. Народ узнал, что немцы из школы уехали, и сегодня все растащили. Я в это время ездил с Олегом на Извоз за печкой и дровами, и вот в это время разнесли все книги наверху, что мне больше всего обиды даёт население. Ведь большинство книг будет изорвано или пойдет на оклейку, а там было много ценных, научных.
Сейчас узнал, что вместе с немцами разъезжал некто Бабаев, партиец, живший здесь и ненавидимый всеми. Вот такие, с позволения сказать, остаются со всеми целы и невредимы.

#василийсавельев

Ольга Берггольц
25 декабря 1941 года

Все-таки, видимо, 27 мы улетаем. О, скорее бы увезти Колю! Утром сегодня у него в парикмахерской был большой припадок наяву. Вчера утром он сходил под себя – за большое, не дотерпел. Он живет явно из последних сил. […]

26 декабря 1941 года

Мы должны были лететь завтра, и в самую последнюю минуту, когда уже надо было брать посадочные талоны, - из Смольного звонок – самолет отменен. […]
А утром приходил прощаться Гаршин, друг Ахматовой. Он сильно сдал внешне. Мы сидели в грязной, разбросанной, могильнохолодной комнате, пили отлично сваренный мною (на отлет!) кофе и ели хлеб с маслом, и у нас была от вчерашней выдача банка, наполовину полная повидлом. Я смутилась, увидев Гаршина, - ведь его надо было угостить, и тотчас сказала: «А мы угостим вас кофе».
- Да неужели угостите, - восторженно сказал он.
- Только, извините, хлеба не дадим, - прибавил Коля.
- Пейте, - сказала я, – вот повидло.
- Ах, это радость такая, - сказал он, черпая ПОЛНУЮ ЛОЖКУ, - я так счастлив, что есть сладкое… Ольга Федоровна, я не пишу Анне Андреевне, я не могу. Я все время в таком высоком, восторженном подъеме духа. Можно, я еще возьму повидло. Знаете, я понял, что русский народ борется со своим врагом! И все этим извиняется и искупается. И он борется замечательно, трагично, прекрасно. Я возьму еще повидло. А еще кофе вы мне дадите? Спасибо, спасибо! Вот я еще понял, - я ем ваши крохи, и ведь мне почти не стыдно, какая радость у меня теперь – принести кусок чего-нибудь съестного своим домашним и отдать им. И я отдаю, и я беру, когда мне дают. Мы так многое поняли, так многому научились теперь. И мне теперь ничего не стыдно.
И пока он говорил, глотая восторженные слезы, я чувствовала так же эти слезы в себе и в Коле, и я отрезал всем нам – и ему тоже – по большому довольно куску хлеба, показала маслом (его было грамм 25 на всех) и ему еще помазала повидлом. Он ел еще повидло, и съел его почти все, и ел Коля, а мне было жалко повидло, и потому я почти не ела его, - съели они…
Хорошо. Да, да, хорошо жить.
О, как знакомо и понятно мне это состояние странного, жгучего, немыслимого счастья, когда ощущаешь, что ты на краю гибели и живешь на этом краю всей жизнью – доброй, щедрой и открытой. Это ощущение высшей свободы я знаю еще по тюрьме, по одиночке №9, когда, живя вдруг всей жизнью – прошлым, настоящим (кусок неба над намордником) и будущим, я смеялась от изумленной радости, от сознания полной и абсолютной свободы.
«Ведь этого никто не в силах отнять у меня – меня самое, мою душу, мое желание жить и быть счастливой, то хорошее, что было, - все, что было, - это уже навсегда со мною, и никто не сможет ни отнять, ни присвоить этого…»
Так и теперь. Ничто – ни голод, ни холод, ни немцы – ничто не в силах отнять желания жить и быть счастливой. И я так счастлива иногда бываю, - с Юркой на проспекте Красных Командиров, с Колькой, когда порадую его какой-нибудь едой, кусочком, с Галкой, которая однажды шла к нам с фронта под обстрелом, чтоб принести нам хлеба и сахара, вчера с Гаршиным, который съел почти весь наш декадный запас сладкого. […]

28 декабря 1941 года

Кажется, мы пировали с Юрой на проспекте Красных Командиров 24/XII. Вчера я узнала, что в этот день в Ленинграде от голода умерло 20.801 человек.
Я так отупела от груза ужаса и горя, что не воспринимаю этих ЦИФР. Они доходят до меня лишь через единицы. Вот мы опять ночевали сегодня у Мариных. 9-летний Вадик думает только об еде. Трехлетняя Галка только и говорит о ней, - но боже мой, как они терпеливы – это оголодавшие, бредящие едой ребятишки.
Галка говорила: «Мама, а когда мы прогоним немца, мы опять заберем себе все молоко…» Она попила кофе и поела хлеба и сразу спросила: «А обед скоро?» - «Скоро». – «А хлеб к обеду будет?...» «Мама, а конфетку ты мне купишь? А пряничек? Когда? Когда мы прогоним немцев.» Я сказала: «Вера Кетлинская хочет устроить ребятам елку, чтоб там было хоть по одной конфетке». Галка откликнулась тотчас же: «Нет, надо, чтоб две конфетки было…» […]

#ольгаберггольц

Владимир Богданов
31 декабря 1941 года

На улице мороз свыше -20°. Страшно было выходить, ноги отказывают, но положение безвыходное, карточки — жизнь. Туда шел кое-как, еще не так замерз, но благодаря безвыходному положению — добрел. В цеху делается что-то невероятное. Току нет, свету нет, все стоит и страшный холод. Я пошел сразу отогревать руки и ноги в точилку. Немножко отогревшись, пошел в конторку, там все как цыгане сидят у буржуйки мастера, смена рабочих, которых по-прежнему заставляют каждый день зачем-то ползать в цех и наконец — сам нач. участка — Маслов. В конторке узнал две сногсшибательные вести, — умер Володя Платонов мой сосед по станку, который проработал на одном месте более 20 лет, а вторая новость совсем сногсшибательная, вчера умер Сашка Кукин, другой сосед по станку. Но поразительно то, что он был значительно крепче других, не болел, работал до последнего дня и умер на лестнице у своей квартиры. Все это страшно повлияло на меня, старых рабочих никого не остается, все мрут как мухи. Пока ждал карточек я очень продрог и когда вышел на улицу уже был замерзшим. Вот тут-то и начались мои мучения. Ноги у меня абсолютно не гнулись, закоченели и я весь застыл. А если остановишься — упадешь и замерзнешь, а силы на исходе. Клянусь, этот путь был борьбой за существование и я уж не надеялся дойти. Шел не помню как — качался, замерзшие руки не мог уже вынуть из кармана. Еще бы 10 мин. такой ходьбы и я был бы готов, потому что сердце тоже не билось. Как ввалился в квартиру, свалился на стул и не мог ни снять сапог, ни вынуть рук из карманов, даже говорить. Только и было сил, что поплакать с матерью. Меня еле отогрели стаканом бульона, пузырем и печкой я кое-как пришел в себя. Теперь скорее умру или поднимусь на ноги, а на завод не пойду, это явный гроб. Новый год встретили в кроватях, с пустыми желудками, в темноте, только разве в тепле — единственном благе, который у нас пока остался. Памятным останется мне новогодний денек 1941 г., но надежды у меня очень и очень мало, отчаялись все. Между прочим, что нас перестало тревожить это тревоги, за этот месяц было всего 3 тревоги, причем 2 последние совершенно безвредные, без стрельбы, с дальнобойных стал бить тоже немного пореже, но все-же постреливает.

#владимирбогданов

Василий Савельев
1 января 1942 года

Четверг. Вот и новый 1942-й год! Здравствуй, с новым счастьем! Как всегда, встретили мы его. Дай спокойно прожить тебя, без лишних мук и потрясений. Прожитый 1941 год нас не особенно радовал. Его мы встречали в великой печали: в Ленинграде в больнице находился наш славный мальчик Валя. Был получен неутешительный результат, и мы все время ожидали печального исхода. В мае — его смерть и последние мгновенья его жизни, которые никогда не забудешь. Не успели пережить это горе, как разразилась война и самое тяжкое испытание, сдача без боев территории и приход и власть немцев. Сколько ужасных, умопомрачительных картин пережито за это время! А теперь голодовка у людей и полная отрезанность от мира. 
Вчера новый год встречали вдвоем с Шуриком; никто не пришел, и сами ни у кого не были, не так, как в прошлые годы, когда веселье лилось через край. Вспоминали всё это. Сегодня, для Нового года, некоторые деревни отправлены на расширение дороги для проезда машин, только наши деревни празднуют. Около полудня к сестре Маланье опять пришли четверо «начальников»: (Федоров, Трубкин, из Мурав. Тимофеев и из Клекуш) искать ямы, в которых, якобы, зарыты партизанские вещи. Искололи весь двор, перерыли подвал, но ничего, конечно, не нашли. Вот и свои, здешние люди, а что делают! Маланья теперь не знает, что и делать. Говорит, что зажжет постройку и сама сгорит вместе с ней, так надоели обыски и жизнь. У нас расцветает небольшой кактус. Мороз — 18˚ — 24˚. В красноармейском блиндаже напилил возок брёвен, которые и свёз.

#василийсавельев

Владимир Богданов
3-4 января 1942 года

3 января
Мучительно тянутся дни. Сидеть без света, воды, целый день с пустым желудком – ужасно. Радио тоже еле говорит, мы только и спасаемся, что у нас тепло, а то совсем гроб. Жалко тетю Маню, она бьется с похоронами крестного, а дело продвигается туго, ей приходится бродить пешком по морозу на завод на Выборгскую сторону. У нас в семье все обессилели, мать, отец, я, тетя Сюта, лишь Надежда держится и снабжает нас продуктами, на Геньку смотреть тяжело, но мы ему еще кое-что урываем и он не так страдает. Слабее всех пожалуй я. Мне каждое лишнее движение по комнате мученье, ничего не могу делать, и рад бы, да силы вышли все. Все больше укрепляется вера в том, если не подкинут вскоре шамовки, свалимся и не встанем, — это не нытье, а вынужденное признание, когда я был сыт, я работал по 13-18 ч. без выходных и чувствовал себя замечательно, а сейчас раз уж довели до такого состояния я невиновен.

А что делается в Ленинграде — страх. Топлива нет, учреждения, заводы, трамваи — стоят. Вообщем, нигде нету ни тока, ни света. Люди изнервничались, изголодались и мрут как собаки в буквальном смысле слова. На улицах трупы не подбираются целыми днями. Покойник сейчас обыденная вещь. Смерть никого не удивляет, каждый день узнаешь о смерти знакомых, но встречаешь это с какой-то апатией, потому что сам можешь загнуться каждую минуту. Отец и все другие пережившие разруху и голод 18-20 гг. говорят, что то время по сравнению с нынешним — малина. Вот когда до нас дошла война, я узнал жизнь и что значит хлеб насущный.

4 января
Тошно писать каждый день об одном и том же, но душа так наболела и хочется с кем-нибудь поделиться, что поневоле пишешь, хоть и тошно браться за перо. К тому же пишу в темноте, достукались до ручки, нечего жечь и даже дошли до того, что нет совершенно спичек, а новых не дают. Немножко есть свет, когда на рынке достанешь за 20-25 р. свечку или какого-нибудь жидкого на коптилку. Вчера из-за темноты легли спать в 7 ч.в., так что за день изломаешь в кровати все бока. Замирает, гаснет жизнь Ленинграда. Отошли времена, когда круглые сутки были бомбежки и стрельба. Сейчас все затихло, тревог нет, стреляют редко, но голодная смерть медленно и верно подбирается к горлу, а так хочется дожить до сытой жизни. Я как вспомню прошедшие времена, просто не верю, что они существовали, все прошло как сон, а война хотя длится полгода, но кажется, что мучаешься так десятки лет. Первые дни войны еще была малина и я бы согласился так жить, но существовать так, как существуем мы последние 2-3 мес., невозможно, никакие силы не выдерживают этого кошмара и я только и думаю, переживем ли мы все это или нет. Хоть бы маленькая поддержка и то бы воодушевила бы каждого, а то на фронтах положение все лучше и лучше, немец повсюду отступает, а мы издыхаем от голода. Было бы не обидно если бы голодали все, а то где-то рядом люди едят досыта, а Ленинград, такой город, обречен на голодную смерть, вот это обиднее всего. Надолго ли у нас хватит еще сил и терпенья? Не знаю. В крайнем случае, если уж я не могу никуда выйти из дому из-за неимения сил, то тянуть не с чего. Счастье мое, что меня поддерживает семья и я хоть обессилел, а все ж пока существую, жил бы один я безусловно бы давно издох, это факт. Дни тянутся мучительно, особенно от безделья, был бы свет и то бы что-нибудь поделал, а так сидишь и смотришь целый день в потолок, просто ужас, на улицу бы рад выйти пройтись, время есть, сил нет. Вот какое положение, выход из которого неизвестно где. Мы лишены сейчас буквально всего. За последнее время перестает идти вода, которая очевидно замерзла, и еле-еле говорит радио. Вообщем полнейшая разруха. Кругом развал и безобразие. Коснись наладится с продовольствием и кончится война, что очень далеко, то сколько надо времени все восстанавливать и приводить в порядок, подумаешь — жуть. Ведь все разбито, переломано, взорвано, особенно в оккупированных районах. Да поистине не было в мире такой войны и кто переживет ее, не забудет на всю свою жизнь, я лично вспомяну частенько.

#владимирбогданов

Василий Савельев
7 января 1942 года

Среда.
Сегодня праздник — Рождество. Ходил, хотя было и неудобно, и стыдновато, в дер. Заозерье по семьям родителей учеников, чтобы собрать чего-нибудь для пропитания, но сходил в 8 домов и дали только картофеля, а зерна нет. Всего собрал около 1 ½ пудов. А ведь, идя туда, надеялся, что дадут и зерна, да не вышло. Везде беднота и нехватка. Одна у всех дума; как прожить. В каждом доме слёзы и вздохи об отсутствующих членах семьи.

Погода не рождественская — ветер с севера, метель — дороги занесло. Вчера разгребал дорогу, а сегодня нет. Сегодня без меня было собрание: участок дороги деревни разделят по 60 м. на человека — каждому свой участок. И это будет лучше.

Ночует беженец из Лигова, идёт домой за Лугу. Уже 3 мес. из Лигова. Говорит, будто, у наших взята Александровская, Пушкин, Новгород и до Котлов. Я почему-то не верю в это.

#василийсавельев

Ольга Берггольц
11-12 января 1942 года

11 января
Сижу в госпитале, у постели Кольки. Очень холодно, почти как у нас в квартире, темно, на столике передо мной коптилка. У Кольки – статус-эпилепсия. Оказывается, уже сутки он в состоянии припадка. Когда я пришла, он выкрикивал диким голосом разные вещи насчет того, что мы в плену у Гитлера, что кругом гитлеровцы, что они погубили Россию: «Лешка, подойди к окну и крикни – русский народ, разбегайся». Он был крепко-накрепко привязан веревками к носилкам, руки и ноги – связаны простынями. Когда я давала ему судно – обнаружила, что весь с ног до головы в моче. А какие у него стали ноги, я не видела его раздетым не менее 2х месяцев, – боже, это ужас какой-то, – зеленоватые, тощие, одни кости. (Неужели уснул, молчит...) Даже не отчаяние владеет мною, а какая-то тупость охватила. Он узнал меня сразу, сквозь совершенно помраченное сознание, страшный психопатический бред о германском плене (нет, не спит, наверное, сейчас опять начнет психовать). Кормлю его сахаром, чистым сахаром, о котором истерически мечтаю сама, – боже, 2 чашки моего кофе с чистым сахаром, да если еще внакладку, – это же предел желаний. Я обнаружила у него в бумажке несколько крупных кусочков сахару, – наверное, для меня экономил, солнце моё. Я десять раз завертывала его в бумажку, любовалась и мечтала, как завтра буду на радио пить с ним кофе, но вот, почти весь скормила. Я боюсь, что в таком состоянии истощения, в котором он сейчас, он не вытянет. Ничего, я, м б, достану сахару у спекулянтки и, кроме того, все-таки взяла кусочек и утром из его пайка возьму, – если он весь не съест. (Идиотки-сестры шлепают через палату, не закрывают двери... вот опять кто-то лезет, какой сон, твою мать, не дадут ему уснуть, а он явно засыпает...) [...]
О боже, боже, может, вспомнишь,
Почем нас в люди отпускал!

12 января
Почти не спала. Коля всё кричал и умолял развязать ему руки и однажды с непередаваемой мольбой крикнул: «Развяжи, Оленька... матушка... ХРИСТА РАДИ! ХРИСТА РАДИ!» [...]

Я знаю, что он не погибнет, и потому оставила его на попечение добрых людей в больнице и не осталась с ним больше сама. Да и то, – я не спала уже 2 суток, изголодалась. Правда, обслуживающий персонал выкрал для меня тарелку супа, половину я скормила Коле. [...]
Я мерзла до детского плача возле него и уходила греться в общую палату. Там едва светила коптилка, скученные постели, кто-то спит на стульях, у коптилки две молоденькие санитарки. Я жалобилась им с оттенком какой-то фальши, и упала головой около коптилки и уснула, – а из морозной комнаты Коля кричал: «Оля! Оля! Ты дура, Оля, ты среди врагов, среди гитлеровцев, сейчас они будут тебя насиловать...»

Я не шла к нему, – не могла, – какой он мучитель, какой палач, несчастный мой Коля, как я ненавижу его – до крика и люблю всей кровью. И я не шла, а когда он затихал – обмирала – «умер», – натыкаясь на вещи, бежала к нему, – но он даже не спал, он абсолютно не спал, как Ирка и Майка перед смертью, – и, увидев меня, – бормотал все то же.

#ольгаберггольц

Владимир Богданов
12 января 1942 года

Видимо делаю в дневнике последние записи. День ото дня все хуже и хуже. Я уже не могу двигаться, едва поворачиваюсь в кровати, вообщем дошел до последней точки, надежды на поправку у меня нет.

Положение Ленинграда обреченное. Полмесяца не дают никаких продуктов, народ питается только пайком хлеба и горячей водой, люди умирают пачками, прямо на улице падают как снопы. Наша семья питается буквально хлебом и водой, уж крупы, мяса и конфетки не видали полмесяца. В магазинах пусто, детям и то ничего нет, что будет дальше не знаю, отказываюсь говорить, факт, то что смерть голодная и холодная смотрит нам в глаза.
К тому же на улице страшный холод, более -25°. Я прямо не знаю, что делать, 15-го мне не дойти до Военкомата, не нести же меня на носилках, сегодня вызвала мать врача, но когда его дождешься, люди ждут неделями, а бюллетень необходим для Военкомата и продкарточек.

Вообщем положение ужасное во всем городе, все замерло, все стоит, полная разруха из которой не видно никакого выхода. Спасение – чудо. Между прочим на днях удалось с адским трудом похоронить крестного, этому обязан отец. В нашей семье они с Надеждой крепче всех, тетя Сюта с тетей Маней более не менее ходят, а мать и особенно я совсем сдали. Я так уже покойник, просто противно жаловаться, но факт остается фактом, страшное истощение не шутка. А главное впереди туман и никаких перспектив и это все в Ленинграде, вот, что обидно. Было бы тяжело по всему фронту, а то ведь сейчас немец отступает буквально от Черного моря до Калинина, а Ленинградский фронт точно киселем затянуло, какое-то неприятное обречение, из которого мало кто выберется. Действительно немец зажал нас в стальное кольцо. Когда его прорвут???

#владимирбогданов