В Берлине в Гемальдегалери показывают большую выставку Дюрера. Посвящена она не столько самому художнику, сколько истории его восприятия и рецепции в Германии, каковой он, как выясняется, национальный гений и объединительный символ, потому немцы старались его скупить побольше и выставить поторжественней. А когда устроили самую большую выставку к 400-летию и издали самый красивый фолиант, пришел эксперт из Вены и сказал, что половина ваших Дюреров не Дюреры никакие, а работы совсем другого автора (тот, кстати, при внимательном рассмотрении тоже оказался хороший художник, новатор в деле изготовления профилей на медали, но не Дюрер). Дальнейшая история обретения берлинской коллекции, которую можно извлечь из аннотаций к выставочным залам, полна искусствоведческого драматизма: скупка собраний на аукционах в разных городах Европы, срочные телеграммы в ставку с просьбой выслать денег (телеграмма также приводится), ибо внезапно выставилось на продажу ранее невиданное, разрознивание собранного, когда понадобилось купить что-то ещё (так Берлин лишился Меланхолии), разделение коллекции, как младенца на суде Соломоновом, между Востоком и Западом и воссоединение после 1991-го.

Потому материал расположен не столько хронико-биографически, сколько по этим вехам музейной истории, и сложноват для восприятия пришедшими с мороза, а самое интересное оказывается в конце. Ещё из печального: зайца нет, он в Вене и его прячут, ибо хрупкий, показывают крайне редко. Из духоподъемного: Дюрер и правда гений, причём как стал гением в пятнадцать лет (приводится его мадонна, написанная в этом возрасте), так и продолжал им быть, только настаиваясь всё крепче на себе самом, так что на поздние вещи и смотреть-то жутковато. Знаменитый портрет матери я фотографировать не стала, посмотрите лучше в приличном качестве. Говорят, Меланхолия (на выставке есть раскрашенная и нераскрашенная копия) написана после её смерти, и выставлено также письмо, где он об этом событии пишет. Сам он умер по нашим меркам ужасно рано, в 56 лет.

Раскрашенные вещи смотрятся нынче диковато, но люди домодерна любили разноцветное (да и мы любим), и некоторые детали, надо признать, в красках выразительнее.