In yonder glade where shadows play,
A curious sight stands lone today,
A booth of old, a relic grand,
Now serves a purpose, odd and planned.
Once calls were made, the world was told,
Of news and tales both young and old,
But now it holds a throne of white,
Amidst the trees, in soft moonlight.
O grand old booth, your tales have turned,
From words to whispers, lives adjourned,
Yet still you stand with regal grace,
A relic of a different place.
Through misty woods and forest air,
You bring a charm beyond compare,
A telephone, a throne combined,
In nature’s arms, your fate resigned.
So let the trees and leaves entwine,
Around your form, a scene divine,
For in your stance, both proud and bold,
A story of the past is told.
A curious sight stands lone today,
A booth of old, a relic grand,
Now serves a purpose, odd and planned.
Once calls were made, the world was told,
Of news and tales both young and old,
But now it holds a throne of white,
Amidst the trees, in soft moonlight.
O grand old booth, your tales have turned,
From words to whispers, lives adjourned,
Yet still you stand with regal grace,
A relic of a different place.
Through misty woods and forest air,
You bring a charm beyond compare,
A telephone, a throne combined,
In nature’s arms, your fate resigned.
So let the trees and leaves entwine,
Around your form, a scene divine,
For in your stance, both proud and bold,
A story of the past is told.
Нынче поутру, во время обычной прогулки, случилось мне наблюдать прискорбное явление, кое глубоко взволновало душу мою и породило множество тяжких размышлений о природе человеческой. На окраине деревни, близ старого пруда, увидел я группу крестьянских детей, забавлявшихся с неким предметом, который они именовали "колямбой гнилой".
Сия "колямба", как я понял из их речей, была не чем иным, как разлагающейся тушей небольшого животного, возможно, собаки или кошки. Дети, вместо того чтобы испытывать естественное отвращение к сему зрелищу тления, находили в нём некое болезненное удовольствие. Они тыкали в него палками, хохотали и выкрикивали непристойности.
Сердце моё сжалось от сего зрелища. Как может невинное дитя находить радость в столь неестественном занятии? Не есть ли это свидетельство глубокой порчи, таящейся в самых основах человеческой натуры? И не виновны ли мы, взрослые, в том, что не уберегли чистоту детских душ от подобного растления?
Весь день я не мог избавиться от тягостных мыслей о "колямбе гнилой". Не есть ли она символ того разложения, которое охватило наше общество? Не уподобляемся ли мы, погрязшие в роскоши и праздности, тем неразумным детям, находя удовольствие в том, что должно вызывать лишь отвращение и стыд?
Долго молился перед сном, прося у Господа сил и мудрости, дабы противостоять сему нравственному разложению и нести свет истины заблудшим душам.
17 июня 1889 года
Сия "колямба", как я понял из их речей, была не чем иным, как разлагающейся тушей небольшого животного, возможно, собаки или кошки. Дети, вместо того чтобы испытывать естественное отвращение к сему зрелищу тления, находили в нём некое болезненное удовольствие. Они тыкали в него палками, хохотали и выкрикивали непристойности.
Сердце моё сжалось от сего зрелища. Как может невинное дитя находить радость в столь неестественном занятии? Не есть ли это свидетельство глубокой порчи, таящейся в самых основах человеческой натуры? И не виновны ли мы, взрослые, в том, что не уберегли чистоту детских душ от подобного растления?
Весь день я не мог избавиться от тягостных мыслей о "колямбе гнилой". Не есть ли она символ того разложения, которое охватило наше общество? Не уподобляемся ли мы, погрязшие в роскоши и праздности, тем неразумным детям, находя удовольствие в том, что должно вызывать лишь отвращение и стыд?
Долго молился перед сном, прося у Господа сил и мудрости, дабы противостоять сему нравственному разложению и нести свет истины заблудшим душам.
17 июня 1889 года
❤5