Подъем. Резкий, как удар хлыста. Не то что прежде - нежное пробуждение под мелодию айфона. Алексей Громов, зэк А-2024, вскочил с нар, морщась от боли в отекших суставах. Барак гудел, шуршал, кашлял - тоже просыпался.
Завтрак - миска баланды. Ложка облезлая, алюминиевая. Не то что модные палочки для суши в любимом фьюжн-ресторане Сан-Франциско. Громов глотал торопливо, обжигаясь. Дорвался, дурак. А ведь когда-то, кажется, в прошлой жизни, мог часами смаковать свой веганский латте с миндальным молоком.
На разводе - холод пробирает до костей. Ветер с Волги свищет, забирается под бушлат. Громов ежится, вспоминает калифорнийское солнце. Дурак, дурак. Купился на посулы, поверил в "важный государственный проект". А теперь вот - колонна, конвой, собаки. Как у них говорится? Шаг вправо, шаг влево...
В КБ - снова за кульман. Пальцы, отвыкшие от карандаша, не слушаются. Громов чертит, считает, проектирует. Ракеты, спутники, системы наведения. Все то, от чего сбежал когда-то в Силиконовую долину, мечтая "делать мир лучше".
Иногда, в редкие минуты отдыха, Громов пытался рассказать сокамерникам о Ювале Харрари, о трансгуманизме, о будущем искусственного интеллекта. Те слушали с недоверием, крутили пальцем у виска. "Гляди-ка, - шептались, - совсем головой двинулся программист на тюремных харчах".
Отбой. Громов лежал на нарах, глядя в черноту потолка. Вспоминал себя - модного, успешного, с квартирой в центре Сан-Франциско. И эту новую реальность - колючую проволоку, вышки, конвой. Усмехнулся горько: вот тебе и "свобода в цифровую эпоху". Закрыл глаза. До подъема оставалось пять часов.
Завтрак - миска баланды. Ложка облезлая, алюминиевая. Не то что модные палочки для суши в любимом фьюжн-ресторане Сан-Франциско. Громов глотал торопливо, обжигаясь. Дорвался, дурак. А ведь когда-то, кажется, в прошлой жизни, мог часами смаковать свой веганский латте с миндальным молоком.
На разводе - холод пробирает до костей. Ветер с Волги свищет, забирается под бушлат. Громов ежится, вспоминает калифорнийское солнце. Дурак, дурак. Купился на посулы, поверил в "важный государственный проект". А теперь вот - колонна, конвой, собаки. Как у них говорится? Шаг вправо, шаг влево...
В КБ - снова за кульман. Пальцы, отвыкшие от карандаша, не слушаются. Громов чертит, считает, проектирует. Ракеты, спутники, системы наведения. Все то, от чего сбежал когда-то в Силиконовую долину, мечтая "делать мир лучше".
Иногда, в редкие минуты отдыха, Громов пытался рассказать сокамерникам о Ювале Харрари, о трансгуманизме, о будущем искусственного интеллекта. Те слушали с недоверием, крутили пальцем у виска. "Гляди-ка, - шептались, - совсем головой двинулся программист на тюремных харчах".
Отбой. Громов лежал на нарах, глядя в черноту потолка. Вспоминал себя - модного, успешного, с квартирой в центре Сан-Франциско. И эту новую реальность - колючую проволоку, вышки, конвой. Усмехнулся горько: вот тебе и "свобода в цифровую эпоху". Закрыл глаза. До подъема оставалось пять часов.
✍3
