Эгоизм ослепляет. Чем сильнее он, тем меньше человек видит и понимает.

Получается у того, кто хочет, а не у того, кто может.

Есть одно мощное упражнение, довольно простое, которое я начал применять много-много лет назад.

Кого бы я ни встречал на своём пути, будь то человек или насекомое, первая мысль, которую я допускаю по отношению к этому существу: “Я желаю тебе счастья!”

Но главное, чтобы эта мысль, действительно, была самой первой: “Я желаю тебе счастья”. Она полностью меняет дальше то, что происходит между вами и этим человеком.

Говорю это, исходя из личного опыта. Попробуйте и увидите, как сильно изменится всё в вашей жизни.

Ричард Гир

Единственный способ не помнить — не совершать!

Насколько трудным или простым может быть путь к возможностям и их активации

У вас анализы трупа


Меня везли на кресле по коридорам областной больницы.
— Куда? — спросила одна медсестра другую. — Может, не в отдельную, может, в общую?
Я заволновалась. — Почему же в общую, если есть возможность в отдельную?
Сёстры посмотрели на меня с таким искренним сочувствием, что я несказанно удивилась.

Это потом я узнала, что в отдельную палату переводили умирающих, чтобы их не видели остальные.
— Врач сказала в отдельную, — повторила медсестра.

Я успокоилась. А когда очутилась на кровати, ощутила полное умиротворение уже только от того, что никуда не надо идти, что я уже никому ничего не должна, и вся ответственность моя сошла на нет.

Я ощущала странную отстранённость от окружающего мира, и мне было абсолютно всё равно, что в нём происходит. Меня ничего и никто не интересовал. Я обрела право на отдых. И это было хорошо. Я осталась наедине с собой, со своей душой, со своей жизнью. Только Я и Я. Ушли проблемы, ушла суета и важные вопросы. Вся эта беготня за сиюминутным показалась настолько мелкой по сравнению с Вечностью, с Жизнью и Смертью, с тем неизведанным, что ждёт там, за небытием…

И тогда забурлила вокруг настоящая Жизнь! Оказывается, это так здорово: пение птиц по утрам, солнечный луч, ползущий по стене над кроватью, золотистые листья дерева, машущего мне в окно, глубинно-синее осеннее небо, шумы просыпающегося города — сигналы машин, спешащее цоканье каблучков по асфальту, шуршание падающих листьев… Господи, как замечательна Жизнь! И я только сейчас это поняла…
— Ну и пусть, — сказала я себе. — Но ведь поняла же. И у тебя есть ещё пара дней, чтобы насладиться ею и полюбить её всем сердцем.

Охватившее меня ощущение свободы и счастья требовало выхода, и я обратилась к Богу, ведь он был ко мне уже ближе всех.
— Господи! — радовалась я. — Спасибо тебе за то, что ты дал мне возможность понять, как прекрасна Жизнь, и полюбить её. Пусть перед смертью, но я узнала, как замечательно жить!

Меня заполняло состояние спокойного счастья, умиротворения, свободы и звенящей высоты одновременно. Мир звенел и переливался золотым светом божественной Любви. Я ощущала эти мощные волны её энергии. Казалось, Любовь стала плотной и в то же время мягкой и прозрачной, как океанская волна. Она заполнила всё пространство вокруг, даже воздух стал тяжёлым и не сразу проходил в лёгкие, а втекал медленной, пульсирующей водой. Мне казалось, всё, что я видела, заполнялось этим золотым светом и энергией. Я Любила! И это было слиянием мощи органной музыки Баха и летящей ввысь мелодии скрипки.

Отдельная палата и диагноз «острый лейкоз четвёртой степени», а также признанное врачом необратимое состояние организма имели свои преимущества. К умирающим пускали всех и в любое время. Родным предложили вызывать близких на похороны, и ко мне потянулась прощаться вереница скорбящих родственников. Я понимала их трудности: о чём говорить с умирающим человеком? Который, тем более, об этом знает. Мне было смешно смотреть на их растерянные лица.

Я радовалась: когда бы я ещё увидела их всех! А больше всего на свете мне хотелось поделиться любовью к Жизни — ну разве можно не быть от этого счастливым! Я веселила родных и друзей, как могла: рассказывала анекдоты, истории из жизни. Все, слава Богу, хохотали, и прощание проходило в атмосфере радости и довольства. Примерно на третий день мне надоело лежать, я начала гулять по палате, сидеть у окна. За сим занятием и застала меня врач, сначала закатив истерику по поводу того, что мне нельзя вставать.

Я искренне удивилась:
— Это что-то изменит?
— Нет, — теперь растерялась врач. — Но Вы не можете ходить.
— Почему?
— У Вас анализы трупа. Вы и жить не можете, а вставать начали.

Прошёл отведённый мне максимум — четыре дня. Я не умирала, а с аппетитом лопала колбасу и бананы. Мне было хорошо. А врачу было плохо: она ничего не понимала. Анализы не менялись, кровь капала едва розоватого цвета, а я начала выходить в холл смотреть телевизор.
Врача было жалко. Любовь требовала радости окружающих.
— Доктор, а какими Вы бы хотели видеть эти анализы?
— Ну, хотя бы такие. — Она быстро написала мне на листочке какие-то буквы и цифры. Я ничего не поняла, но внимательно прочитала. Врач посмотрела на меня, что-то пробормотала и ушла.

В девять утра она ворвалась ко мне в палату с криком:
— Как Вы это делаете?!
— Что я делаю?
— Анализы! Они такие, как я Вам написала.
— А-а! Откуда я знаю? Да и какая, на фиг, разница?

Лафа кончилась. Меня перевели в общую палату. Родственники уже попрощались и ходить перестали.
В палате находились ещё пять женщин. Они лежали, уткнувшись в стену, и мрачно, молча и активно умирали. Я выдержала три часа. Моя Любовь начала задыхаться. Надо было что-то срочно делать. Выкатив из-под кровати арбуз, я затащила его на стол, нарезала и громко сообщила:
— Арбуз снимает тошноту после химиотерапии.

По палате поплыл запах свежего снега. К столу неуверенно подтянулись остальные.
— И правда снимает?
— Угу, — со знанием дела подтвердила я, подумав: «А хрен его знает».
Арбуз сочно захрустел.
— И правда, прошло, — сказала та, что лежала у окна и ходила на костылях.
— И у меня… И у меня... — радостно подтвердили остальные.
— Вот, — удовлетворённо закивала я в ответ. — Как-то случай у меня один был… А анекдот про это знаешь?

В два часа ночи в палату заглянула медсестра и возмутилась:
— Вы когда ржать перестанете? Вы же всему этажу спать не даёте!

Через три дня врач нерешительно попросила меня:
— А Вы не могли бы перейти в другую палату?
— Зачем?
— В этой палате у всех улучшилось состояние. А в соседней много тяжёлых.
— Нет! — закричали мои соседки. — Не отпустим.

Не отпустили. Только в нашу палату потянулись соседи, просто посидеть, поболтать, посмеяться. И я понимала почему. Просто в нашей палате жила Любовь. Она окутывала каждого золотистой волной, и всем становилось уютно и спокойно. Особенно мне нравилась девочка-башкирка лет шестнадцати в белом платочке, завязанном на затылке узелком. Торчащие в разные стороны концы платочка делали её похожей на зайчонка. У неё был рак лимфоузлов, и мне казалось, что она не умеет улыбаться. А через неделю я увидела, какая у неё обаятельная и застенчивая улыбка. А когда она сказала, что лекарство начало действовать и она выздоравливает, мы устроили праздник, накрыв шикарный стол. Венчали его бутылки с кумысом, от которого мы быстро забалдели, а потом перешли к танцам. Пришедший на шум дежурный врач ошалело смотрел на нас, после сказал:
— Я тридцать лет здесь работаю, но такое вижу первый раз.
Развернулся и ушёл. Мы долго смеялись, вспоминая выражение его лица. Было хорошо.

Я читала книжки, писала стихи, смотрела в окно, общалась с соседками, гуляла по коридору и так любила всё, что видела: книгу, компот, соседку, машину во дворе за окном, старое дерево. Мне кололи витамины. Надо же было что-то колоть. Врач со мной почти не разговаривала, только странно косилась, проходя мимо, и через три недели тихо сказала:
— Гемоглобин у вас на 20 единиц выше нормы здорового человека. Не надо его больше повышать.
Казалось, она за что-то сердится на меня. По идее, получалось, что она дура и ошиблась с диагнозом, но быть этого никак не могло, и она это тоже знала.

А однажды она мне пожаловалась:
— Я не могу Вам подтвердить диагноз. Ведь Вы выздоравливаете, хотя Вас никто не лечит. А этого не может быть.
— А какой у меня диагноз?
— Я ещё не придумала, — тихо ответила она и ушла.

Когда меня выписывали, врач призналась:
— Так жалко, что Вы уходите, у нас ещё много тяжёлых.
Из нашей палаты выписались все. А по отделению смертность в этом месяце сократилась на 30 процентов.

Жизнь продолжалась. Только взгляд на неё становился другим. Казалось, что я начала смотреть на мир сверху, и потому изменился масштаб обзора происходящего. А смысл жизни оказался таким простым и доступным. Надо просто научиться любить, и тогда твои возможности станут безграничными, а все желания сбудутся, если ты, конечно, будешь эти желания формировать с любовью. И никого не будешь обманывать, не станешь завидовать, обижаться и желать кому-то зла. Так всё просто и так всё сложно.
Ведь это правда, что Бог есть Любовь. Надо только успеть это вспомнить…

Трудности — это обнажающая сила. И за них стоит быть благодарным, как за возможность узнать правду.

Если перед коллективом нет цели, то нельзя найти способа его организации

А.С. Макаренко

Ликвидность ума — это способность быстро отказаться от старых убеждений, когда мир меняется или когда вы натыкаетесь на новую информацию.

Многое из того, что люди называют “убеждениями”, на самом деле является намеренным игнорированием фактов, которые могут изменить их мнение. Это может быть опасным, потому что убеждённость кажется хорошим качеством, в то время как её противоположность — сомнения — заставляют вас чувствовать себя идиотом.

Убеждения требуют от вас усилий и вложений, и иногда больно осознать, что окупаемость ваших вложений может быть ограничена.

Во многих вещах в жизни, особенно в политике, инвестировании и отношениях, людям не нужна правда, им нужна уверенность.

Изменение собственного мнения тяжело тем, что необходимо признать, что уверенность, которой вы обладали, была всего лишь иллюзией. Путь наименьшего сопротивления — вцепиться в свои убеждения.