Дорогие мои подписчики!

Прошу прощения за эту внезапную тишину — я не пропадала, я всё это время была… в переосмыслении. Когда вроде бы всё сделано, точка поставлена, книга опубликована, а внутри сидит какой-то червячок и точит: «Нет, что-то не так, что-то недоделано, здесь коряво, здесь угловато, здесь не хватает подтекста» — вот с этим чувством я и провела последние пару недель.

Моя последняя на данный момент книга «Любят ли киборги машинное масло?» (теперь она называется «Пока висит рисунок») всё время казалась мне незаконченной… Не то чтобы с ней было что-то катастрофически не так, но было ощущение, что я выдохнула, не добрав воздуха. Персонажи где-то недоговорили, смыслы где-то не проявились до конца, а некоторые сцены остались такими «угловатыми», что я спотыкалась о них при каждом перечитывании.

И ведь книга уже опубликована — казалось бы, всё, поезд ушёл… Но это чувство отсутствия идеала подтачивало постоянно, не давая покоя. И я решилась.

Я не переписывала книгу заново — я пошла глубже. Я переосмыслила тексты, психотипы персонажей, те смыслы, которые закладывала в их поступки изначально. Спрашивала себя: «Почему он поступил именно так? Что на самом деле двигало ею? Какой подтекст остался за кадром?»

И знаете — это было похоже на сеанс психоанализа с собственной книгой. Местами больно, местами — неожиданно, но безумно интересно.

А ещё я вернула одну главу. Ту самую, которую написала ещё тогда, в процессе, но убрала в последний момент. Она была настолько тяжёлой для меня лично, что я просто не смогла оставить её... Но без неё книга ощущалась неполной, словно пазл без ключевого фрагмента. И теперь — свершилось. Эта выстраданная, местами разрывающая сердце глава — уже в книге. И с ней всё остальное зазвучало иначе.

Так что теперь книга обрела ту самую форму, которая, надеюсь, будет близка и вам. Тексты стали глубже, персонажи — объёмнее, а книга — целостнее.

А в остальном моя жизнь идёт своим чередом. Потихоньку пишу дневник за 2025 год — переписываю его вручную в блокнот, оформляю в виде книги. Это такой медитативный, очень личный процесс, и я надеюсь скоро поделиться им с вами.

И да, вчера я побывала на выставке в закулисье Большого театра оперы и балета! Те места, куда обычно не пускают зрителей, те запахи кулис, те костюмы, хранящие тепло танцоров, те декорации, которые видели сотни спектаклей… Это отдельная вселенная! Соберусь с мыслями — и обязательно расскажу вам об этом опыте подробнее. Потому что там было, о чём говорить.

Спасибо, что ждёте и читаете 💗

https://litnet.com/ru/book/poka-visit-risunok-b583918

Кто такой настоящий мужчина? Тот, у кого в паспорте стоит «муж»? Тот, кто служил в армии? Тот, у кого бицепс больше, чем у соседа?
Или тот, кто держится, когда хочется упасть? Кто отвечает, когда хочется сбежать? Кто рядом, когда проще исчезнуть?

Я видела мужчин, которые громко говорили о чести — и бесследно исчезали, когда становилось трудно. Я видела тех, кто клялся в верности — и ставил лайки другим, пока настоящая женщина ждала ответа.
И я видела женщин, которые тащили на себе то, что должны были тащить мужчины. Которые были сильнее, честнее, надёжнее — просто потому что иначе нельзя.

Настоящий мужчина — это не тот, у кого есть сила в кулаках. Это тот, у кого есть сила в слове. Кто сказал — сделал. Кто пообещал — выполнил. Кто не предаст, даже если об этом никто не узнает.
Это тот, для кого «честь» и «совесть» — не просто рифма, а внутренний закон. Тот, у кого есть воля. Тот, кто умеет быть опорой.

Таких, честно говоря, немного. Но они есть. И я их поздравляю сегодня.
С Днём защитника Отечества, настоящие. Вы — редкость. И вы — надежда.

Закулисье Большого: 800 человек, 30 тысяч костюмов и люстра, под которой можно спрятать пятиэтажку

Если вам кажется, что вы знаете Большой театр оперы и балета, — вы ничего о нём не знаете. Честно.
В эту субботу я попала на экскурсию «Уникальный мир закулисья» и ходила с открытым ртом часа два. Это был не просто рассказ, а настоящее погружение в другой мир — со своими законами, традициями, тайнами и масштабами, от которых захватывает дух.
Старалась записывать за экскурсоводом, и теперь хочу поделиться самым сокровенным, потому что это реально интереснее любого детектива!

Город в городе

Знаете, сколько человек работает в театре? Почти 800! И 430 из них — артисты. Это шесть огромных трупп: опера, балет, оркестр, хор, миманс и даже детский музыкальный театр-студия.
Миманс — это отдельная магия. Это артисты, у которых нет вокальных или танцевальных партий, но они творят на сцене атмосферу. Например, в детской опере «Сказка о царе Салтане» именно миманс играет роли... Римского-Корсакова и Пушкина, представляете? Композитор и поэт выходят на сцену как персонажи!
Сама труппа миманса крошечная — всего 14 человек, но в «Щелкунчике» они задействованы по максимуму. А рядом с ними — хор из 60 человек, балетная труппа больше сотни, оркестр из 120 музыкантов и около 70–80 солистов оперы.

Фойе, которое вернули из небытия

Мы гуляли по шикарным интерьерам, и я чувствовала себя гостьей из прошлого века. И это неспроста. Оказывается, всё, что мы видим — результат колоссальной реставрации! Рисунок пола восстанавливали по оригинальным чертежам архитектора, использовали 5 сортов мрамора для облицовки.
Но самое крутое — зеркала. Их когда-то заменили на фрески и гобелены, а теперь всё снова сияет, как и задумывал зодчий. И, конечно, хрусталь. Около 200 люстр, бра и светильников — всё чешское, всё отреставрированное. Их собирали на предприятии «Каскад» в Лиде.

Тайная ложа и где прячется идеальный звук

Кульминацией стало приглашение в центральную ложу зрительного зала. Это место, куда невозможно купить билет — их просто не существует. Мы сидели там, где сидят только особые гости, атмосфера таинственности зашкаливала!
А вот где лучше всего слушать оперу — это целая наука. Для идеального звука, например, на академических концертах, нужно забираться на последний ряд балкона. А первые ряды партера для звука — не самый лучший вариант, оптимально — вторая половина партера или первые ряды бельэтажа.

Здесь оживают декорации

Мы застали подготовку к вечернему спектаклю — оперу Чайковского «Иоланта». Это его последняя опера, с неожиданно счастливым концом: слепая героиня в финале прозревает. Прямо во время монтажа декораций световики колдовали над эффектами: настраивали светящиеся камни, водопады и взлетающих птиц.

А потом нас повели в цеха и показали макеты спектаклей «Царская невеста» и «Иоланта». Художник-постановщик сначала рисует эскиз, а потом собирает макет в масштабе 1:20, чтобы понять, как конструкция впишется в сцену, выдержит ли её физика. Используется даже специальный подмакетник, который копирует механику сцены.
А в живописном цехе площадью 1400 кв.м мы узнали главный секрет. Оперным спектаклям нужны жёсткие каркасные декорации, а в балете главное — пространство для танца, поэтому там царят мягкие задники. Их расписывают вручную, а чтобы создать эффект веток, ткань укрепляют тонкой рыболовной сеткой.

Ткацкий станок-пенсионер и 30 тысяч костюмов

В театре есть свой ткацкий цех и действующий станок, но его включают крайне редко, только для эксклюзивных заказов. Ткач там — штучный специалист, и, как нам честно сказали, если он уйдёт, то преемников не оставит, и полотно будут просто покупать.
А вот костюмерный цех — это космос! До 80% бюджета спектакля уходит на сценографию и костюмы. Всё шьётся вручную: пайетки, бусины, ленты — каждая деталь живёт своей жизнью. Для «Спящей красавицы» на сцену выходят 140 артистов, и у многих не по одному костюму. В сумме может потребоваться до 600 костюмов на один спектакль — это рекорд.
А в хранилищах театра хранятся около 30 тысяч костюмов, и это без обуви и головных уборов.

Мужчины в пачках и традиция с конфетами

Есть в театре и свои «ролевые игры») Некоторые женские персонажи, чтобы выглядеть максимально отталкивающе, традиционно исполняются мужчинами. Например, фея Карабос в «Спящей красавице» или атаманша в «Снежной королеве» — это партии для баритонов, а высокие голоса мальчиков в операх иногда доверяют женщинам-сопрано.

Самая трогательная традиция связана со спектаклем «Три поросёнка». Ему уже 35 лет — это старожил репертуара. И представьте: перед каждым спектаклем артисты выбегают в зал и раздают детям конфеты 😊 Началось это случайно почти 40 лет назад, а теперь без этого ритуала уже никак. Зрители приводят уже второе поколение детей, и этот маленький балет в двух действиях по 25 минут остаётся хитом.

Главная люстра и 13,5 км бархата

Мы спустились в зрительный зал, и нам рассказали про кресла. Их 1214, но для зрителей доступны 1088 — остальные служебные. Вся эта красота обита красным бархатом, на который ушло 13,5 км ткани! А генеральный занавес весит 400 кг, и его соткали из 10 км материала! Зато противопожарный занавес — монстр весом в 20 тонн, который за 30 секунд отсекает сцену от зала в случае опасности.

Но королева всего — люстра! 500 лампочек, 32 тысячи хрусталиков, вес 1200 кг! Раз в год её опускают, чтобы помыть каждый хрусталик и заменить лампочки. Процесс спуска и подъёма занимает по часу в каждую сторону. Диаметр её верхнего яруса — 4 м, а расстояние от потолка до пола таково, что там свободно поместился бы пятиэтажный дом. И это точная копия послевоенной люстры, спроектированной Лангбардом.

Оркестровая яма и секреты партитур

Спуск в оркестровую яму — это отдельное приключение по узкой крутой лестнице. Яма — трансформер, она может подниматься до уровня сцены или зала, давая оркестру дополнительные 50 кв.м.

Нам показали партитуры. Это целая вселенная! Например, в «Лебедином озере» есть страницы, где на несколько минут замолкают скрипки, и дирижёр должен вести оркестр только по голосам виолончелей и альтов. А ещё нам открыли термин «купюра» (от французского «резать»). В партитурах обычными скрепками отмечают куски, которые по разным причинам не играют в этом спектакле. Например, у «Лебединого озера» официально два финала — счастливый и трагический. Театр выбирает тот, который идёт в его версии. И иногда решение вырезать фрагмент принимается прямо перед спектаклем — для этого и нужны эти скрепки.

Подземные этажи и 20-тонные платформы

Сцена — это техномонстр! Её площадь 596 кв.м, а под ней — 7 подземных технических этажей! Сцена разделена на 21 подъёмно-опускную платформу, каждая может подняться на 4,5 метра или уйти вниз на 3,5. Есть провальные люки, из которых артисты появляются как чёртики из табакерки) Всей этой мощью управляют с пульта в кулисе. Вес балетной площадки — 18 тонн, а платформа с поворотным кругом — все 38 тонн. Монтируют декорации часами. «Орлеанскую деву» собирают два дня, а разбирают ещё сутки. Но самое удивительное: когда спектакль идёт годами, все эти конструкции, весом в десятки тонн, живут своей жизнью. Их хранят в подземельях и на внешних складах.

Свой травмпункт и пожарные на посту

Театр живёт своей жизнью 24/7. Здесь есть служебная столовая, бар, нотная библиотека, круглосуточно дежурит пожарная часть МЧС. Даже есть собственный травмпункт! Штатные травматолог и ЛОР работают прямо здесь, во время спектаклей. Если артист или сотрудник заболел, больничный можно оформить и закрыть, не выходя из театра.

И напоследок — про человеческий капитал. В театре нет дублёров, но есть страхующие артисты. Они полностью готовы заменить солиста в любой момент, всегда находятся здесь. А вот кордебалет, хор и оркестр не страхуются — тут каждый должен быть на своём месте.

P.S. Эта экскурсия перевернула моё представление о театре! Это не просто место, куда приходят «культурно провести вечер» — это огромный, сложный, дышащий организм, где кипят страсти, трудятся сотни людей и каждый вечер создаётся чудо!
Если у вас будет возможность сходить на такую экскурсию — не думайте ни секунды 😉 🎭

Я часто вспоминала её в растерянности. Когда опускались руки. Когда внутри была такая темень, что фонари не помогали.

Мне было тринадцать, и я ходила к ней заниматься английским. Она жила в частном доме на окраине, где за окнами шумели тополя, а по весне земля пахла прелой листвой и чем-то сладким, тревожным, обещающим. Дом был старый, с печным отоплением, с рассохшимися рамами, в которые дуло, но внутри всегда было тепло — она топила так, будто не верила, что холода могут длиться вечно.

В прихожей пахло нафталином и яблоками — она держала их в ящике комода, чтобы «дом дышал». На пианино стояли фотографии в серебряных рамках: мужчины в костюмах с широкими лацканами, женщины в шляпках, она сама — молодая, острая, смеющаяся, на фоне Женевского озера.

Мы пили чай из чашек с золотым ободком, такие тонкие, что сквозь них просвечивал свет, и она рассказывала. Про то, как в штаб-квартире ООН садилась рядом с американской делегацией, делала вид, что не понимает ни слова, и, если слышала, что они затевают что-то против наших, снимала пиджак и вешала на спинку стула — это был условный знак для советской делегации, сидевшей в другом конце зала.

Про Пикассо — как он спорил с ней о современном искусстве, размахивал руками, а она не соглашалась, и тогда он рассмеялся и сказал: «Мадемуазель, вы упрямы, как русская зима». А она ответила: «Месье, вы просто не видели русскую весну».

Но главное я запомнила не это. Однажды седьмого ноября я шла к ней и увидела в окно: на улице плюс десять, с крыш капает так, будто весна уже на пороге, а она выходит из дома в шубе. В длинной, тяжёлой, зимней шубе, которая явно висела в шкафу всё это время, дожидаясь своего часа.

А восьмого марта, через несколько месяцев, ударил мороз. Минус десять, ветер, колючая крупа летит в лицо. Я забежала к ней после школы и застыла на пороге: она стояла в лёгком пальто, распахнутом, без шапки, и дышала этим холодным воздухом, будто пила его.
— Замёрзнете же, — сказала я.
Она обернулась и улыбнулась той самой улыбкой, с которой когда-то спорила с Пикассо.
— Это же праздник. Перезимовали, можно выдохнуть. Можно снять шубу и почувствовать, что дальше будет тепло. Даже если сегодня холодно — оно уже идёт. Весна — её не отменить.

И тогда, в тринадцать лет, я впервые почувствовала это не умом — кожей. Что есть вещи сильнее погоды. Что можно быть замёрзшей, уставшей, разбитой, но внутри держать этот огонёк: завтра будет март, послезавтра — солнце, а после послезавтра — можно будет распахнуть пальто и вдохнуть полной грудью, даже если ветер.

Она учила меня английскому, но главное, чему она научила — чувствовать границу между зимой и весной, не по календарю, а по пульсу. И помнить: мы женщины не только в смысле грамматического рода — мы те, кто умеет ждать, верить и в нужный момент снять шубу, даже если вокруг минус. И это было гораздо более значимо, чем уметь сделать правильный выбор между Past Simple и Present Perfect.

Сегодня об этом празднике спорят. Кто-то ждёт поздравлений в этот день, а кто-то их терпеть не может, но для меня он навсегда пахнет её прихожей — нафталином и яблоками, и звучит как щелчок замка на тяжёлой зимней шубе, которую наконец-то можно повесить в шкаф до следующего ноября.

С праздником, подписчицы! Света вам, тепла, и той внутренней уверенности, что морозы отступят. Всегда, даже если прямо сейчас вам кажется иначе.
Впереди весна. Неотменимая. Настоящая 🌼